Верёвочка. Кармическая сказка | Александра Барвицкая

Верёвочка. Кармическая сказка

Лет эдак дцать тому назад приключилось на свете вот что.

…

Жила-была в маленьком уездном городишке пара: муж да жена.

В те времена людей уже бумажные печати-скрепы мало скрепляли, скорые разводы в моду вошли. Год-другой поживут мужик с бабой вместе, пока милуются, да друг дружкой любуются; а как ребёночка наживут, быта страшатся и врозь расходятся – каждый своей дорогой - новую пару искать, чтобы миловаться да любоваться! А тех, кто бумажкой скреплён не был, и на год не хватало.

А эта супружеская пара долго жила. Девять лет. В любви да согласии.

И всё у них было, как у честного народа: и хлеб-соль на столе для потребы живота, и видеомагнитофон заморский для душевной услады, и избушка двухкомнатная для жизни и отдыха. И ребёночек у них был — девочка семилетняя. Хорошенькая-прехорошенькая! Вся – в маму.

А была жена — красавица из красавиц. Глаз не отвести! А если и удавалось глаза отвести, то они сами собой обратно возвращались: глядеть, наглядеться досыта.

И умницей жена была: добрая, хозяйственная, покладистая. Но талантов у неё не водилось никаких, кроме, разве что, обычных бабьих: домашний очаг согревать, да мужа любимого холить и любить.

И называл её муж лапушкой.

А муж имел натуру тонкую, артистическую и музыкальную. И душа у него играла рисунком ритмическим, а мелодией переливалась широкозвучной: от - до диез первой октавы, до - ля бемоль октавы третьей. В общем, приметный на всю округу был мужичок, хоть и росточка вышел совсем малого: метр с кепкой, да ещё полкепки.

И были будни его скучными-прескучными, а выходные — яркими да алкогольными. То есть не было у него выходных совсем. Потому как, работал он в обычные дни — то слесарем, то грузчиком, то сапожником, а в выходные — лабал барабанщиком. Марши играл. На свадьбах да похоронах. И бывало, успевал он в один день: и на свадьбу, и на похороны, и погрустить с утра, и повеселиться к вечеру.

И коллеги у него для свадьбы и похорон были разные. Похоронная бригада оркестровая — всё больше философы: трубачи, да скрипачи. Смысл жизни познающие, через призму смысла смерти. А свадебная шатай-болтай-компания - сплошь романтики: певцы, клавишники, да гитаристы. И жизнь у них круговертью мелькала: любовь да игра, игра да любовь.

И было в том городе философов и романтиков — не много, не мало, но достаточно; а барабанщик — на весь городок один. На вес золота. Потому и приносил барабанщик домой много. Не золота, конечно, но всё ж деньжат.

И не работала жена барабанщика на чужих дядь-тёть, и даже на государство не работала, а лишь собой, дочкой и домом занималась. Ну, и мужем, когда он дома появлялся.

И всё бы хорошо, да не совсем.

Гром грянул, а мужик не перекрестился.

Появилась у барабанщика для свадебных маршей коллега одна интересная. Массовик-затейник. Профессионалка со специальным культур-мультур образованием.

Девка шустрая, бойкая да развесёлая. Деревенская деваха. Рукастая, загребущая. В городок тот после учёбы попала, и осталась. Тут ей: и работёнку непыльную предоставили, и комнатку в общежитии для одиночек. Живи, девонька! Просвещай уездный городок, окультуривай наших малокультурных жителей!

В будни она в библиотеке детишек обслуживала, а в выходные на свадьбах тамадила. Как раз на тех, что барабанщик со товарищами музыкально оформлял.

Свадьбы — дело весёлое, озорное, на чувства высокие сподвигающее!

Так вот, приключилась у барабанщика и тамадихи той любовь. Как-то внезапно приключилась, да больно сладко. Так сладко, что всё собой заполонила, и глаза затмила совсем.

И всякие выходные рабоче-свадебные у них с той поры своей свадебкой заканчивались. В комнатке общежития. Раз кувырок, другой раз кувырок, третий… А тут уже барабанщику и домой пора. Ну, ещё кувырок напоследок!.. Сладко же!

А как стали выходные-рабочие у барабанщика удлиняться до предутреннего марева, да в такую традицию входить, забеспокоилась жена, но шальную мысль от себя оттолкнула. «Зачем, — думает, — зря мужа терзать сомнениями? Верен мне любимый муженёк! А если и задерживается до утра, так работа у него такая — свадебная.»

И настала зима.

А народ в зиму жениться не особливо уважает. То есть, совсем не хочет. В осенний сезон не удержишь! Так и рвутся под венец! А зимой — ни-ни.

Женятся, конечно, бывает, и зимой. И даже свадьбы играют, если молодые — любители экстрима, или барышне шубку новую хочется народу показать. Но чаще — тихо-мирно расписываются по непредвиденным и неотодвигаемым обстоятельствам, при которых свадьбы играть неразумно, потому как платьев свадебных, подходящих в талии, найти сложно, да и родителям жениха и невесты гостям в глаза смотреть неловко.

И потому сезон зимний у свадебной бригады получался тихий – отпускной: спускать жирок, что с осеннего чёса накопился.

И вот, пыл свадебный в отпуск ушёл, а свадебка общежитская всё плясала. Да так расплясалась, что совсем бдительность потеряла, и за пределы комнатки пошла, широты, так сказать, захотела.

Отправил как-то барабанщик жену и дочку к тёще на выходные. Отдохните, мол, любимые девоньки в кругу родственников, развейтесь, наболтайтесь там по-бабьи в своё удовольствие!

Выпроводил жену с ребёнком за порог, и побежал к тамадихе - миловаться!

А тамадиха уже давненько любопытствовала: как живёт милочек со своей законной лапушкой, где милуется. Ясно дело - в белье супружеском хотелось поковыряться, а может и покувыркаться.

С совестью у тамадихи большие проблемы были. Ну, как сказать? Да так и скажу. Совсем совести не было. Там, где у всех совесть живёт, у неё дырка от бублика поселилась, а внутри дырки ещё и мышь дохлая присохла.

И перешла тамадиха на этот раз все подпорочки и границы, которые совестливая полюбовница никогда не переступает, напросилась в гости к барабанщику.

А влюблённый мужик, он перед бабой завсегда дурак. Тем более, когда такая неземная романтика!

Дурень и повёлся.

Нет бы, в комнатке общежитской остаться кувыркаться, как и раньше! Послушался барабанщик тамадиху, и в свою квартирку на постельку супружескую привёл.

Кувыркаются, милуются! Любовь у них неземная. Романтика!

А тут, видимо, у жены сердечко что-то неладное почувствовало, или просто с мужем захотелось ей наедине побыть; любви, может, захотелось неземной, али какой простой. Она возьми, да и вернись домой без дочери — вместо вечера воскресного в вечер субботний.

Открывает жена дверь ключиком своим, а в квартире музыка гремит. Заходит в спаленку, а там романтика - любовь неземная.

Посмотрела жена на голеньких, молодых да горячих, собрала вещички тамадихины, вышла на лестничную клетку, и в мусоропровод тамадихино добро спустила. А после — опять в спаленку. Села в кресло напротив кровати и молчит, смотрит внимательно.

Как управились на простынке с любовью да романтикой, так её и заметили.

Спрыгнула тамадиха с разогретого любовного ложа. Одеться надобно! А телеса прикрыть нечем – одёжка и сапожки пропали. Побежала голая по квартире, одёжку свою искать! А нет нигде. Как в воду канула.

Заголосила тамадиха и на жену любовника кинулась:

- Куда одежду мою дела? Отдавай сейчас же! Как посмела ты мои вещи трогать?

Засуетился барабанщик. Да как это так! Лапушка тамадиху обидела! Штаны на место, взмыленное неземной любовью да романтикой, натянул, и сразу же ручонками, как палочками барабанными, замахал! По лицу писанному своей красавице жене-лапушке «мендельсона» отстучал:

— Не прощу! —закричал. — Не прощу тебе этого, милая моя лапушка!

А лапушка, будто ей душу отморозили, ничего не чувствует. И лицо ледяное — холодом обожжённое. Ни одной эмоции: ни снаружи, ни внутри. Сидит в кресле, да на кроватку измусоленную в упор смотрит.

И была, скажу я вам, в тот год зима злющая. Колючий ветер в створках перекрёстков в ледяной тромбон гудел; да мороз под ногами трещал, пальцы через сапоги искусывая. Без одежонки на улицу не выйти. Не то чтобы народ засмеет, оно то понятно; но холодно с голыми телесами.

Вот тамадиха в залюбленную простынку завернулась, и давай все шкафы наизнанку выворачивать в поисках одёжки из барабанщикова гардероба, чтоб на неё впору пришлось.

А барабанщик росточком-то малюхастенький, и фигуркой квадратненький. Тамадихе его одежка никак к фигуре не шла.

Худо-бедно, нарядилась тамадиха по-царски в парадное своего полюбовничка: трусы семейные; футболка; свитер; брюки, а чтобы не сваливались, свитер в штаны заправила, да ремешком затянула; укуталась в пальтишко, в котором барабанщик на похоронных маршах барабанил; шерстяные носки натянула, ботинки его прошлогодние. Голову шарфом обмотала, лицо закрыв: и тепло, и люди не узнают.

И ушли они вдвоём. Барабанщик и тамадиха. В снег и мороз ушли в комнатку общежитскую. По зову любви да романтики.

А лапушка жена квартиру изнутри замкнула, ключик в замочной скважине оставила, чтоб никто снаружи открыть не смог; разделась наголо, поясок от своего свадебного платья взяла, зашла в туалет, села на унитаз, привязала поясочек к дверной ручке, петельку на шею, и головушку вниз, к полу…

Приехала в вечер воскресный тёща, внучку свою доченьке и зятю привезла.

Звонит в дверной звонок. Никто не открывает. Дома нет никого. Пошла к соседям в квартиру напротив — обождать, пока доченька из магазина или с прогулки вернётся. А на двери записку оставила. В те времена ещё мобильных телефонов в природе не было, и потому только письма да записочки для общения использовались, ну и почтовые голуби ещё.

Час ждёт тёща. Не идёт доченька. Второй час ждёт — не идёт доченька. За полночь уже, а ни доченька, ни зятёк всё не идут.

Почуяла тёща неладное.

Странно всё это. Впервые такое на её памяти! Внученьке завтра в школу, ложиться внученьке давно пора, не могла доченька о своей доченьке забыть!

Попросила тёща соседа: дверцу, что квартиру под замком держит, вскрыть.

Сосед — мужичок домовитый, хозяйственный — инструмент из кладовки достал, и в два счёта с дверной охраной справился. Чисто сработал, даже обивку не изуродовал.

А как зашли они в квартиру, так и увидели лапушку: голенькую, да в петелечке, уже вторые сутки сидящую, наклонивши голову вниз.

Похоронили красавицу жену без отпевания. Не по-людски похоронили. Считается, что нельзя таких по-людски хоронить, церковь не позволяет. В дальнем углу на отшибе кладбища похоронили. Рядом с такими же.

А на похороны пришли, милуясь голубочками, барабанщик и тамадиха.

Да сразу же после поминального стола пошли жить-поживать, да счастья наживать. А куда пошли? В ту квартиру, где два дня назад миловались, да где после них покойницу с поясочка сняли.

В тот же день и вселилась хозяйкой тамадиха в ту квартиру. С похорон соперницы — да на собственную свадебку.

И какать-писать на унитаз тот ходила. И не снилась ей, наверное, ни разу петелька та из пояска от платья свадебного.

Всё хорошо. Любовь да романтика.

Вот только лапушкина доченька… Уж больно красивая доченька была, слишком мать свою напоминала.

И приказала тамадиха барабанщику, чтоб духу доченьки той в квартире, где теперь любовь да романтика теперь обитаются, не было!

И отвёз барабанщик свою доченьку к тёще на полный пансион: проживание-воспитание.

И за любовью своей да романтикой вскоре и забыл совсем о доченьке.

Говорят: «Свято место пусто не бывает».

А ведь и то верно, что даже не на святое место, а на любое пусто своя капуста найдётся.

И родила через годик тамадиха барабанщику новую доченьку. А как сама в декретный отпуск ушла, так запретила барабанщику на свадьбах лабать. Мало ли? Вдруг новая тамадиха на его барабанные палочки позарится?

Так и жили они с тех пор: без свадеб и без барабанов, с одними только палочками.

Тамадиха не тамадила, барабанщик не барабанил. Она квартирку высиживала. Он в культуру подался. Денег мало, зато меж собой мир да лад. Любовь да романтика. А когда любовь, да такая, что глазоньки бельмом застит, то всегда счастье великое-превеликое!

И было у барабанщика великое счастье ровно шесть лет.

А потом пришёл однажды в зимушку домой со своей малобюджетной работёнки бывший барабанщик, а в квартире – шумная компания.

К тамадихе гости наведались: трое мужичков, бывшему барабанщику совершенно незнакомых. А один из трёх незнакомцев - красавчик! Ростом высок, и косая сажень в плечах.

Сидят гости с тамадихой на кухне: чай пьют, али что покрепче, да о жизни беседуют.

Встретила тамадиха мужа улыбкой ласковой да загадочной. И вместо чая такое предложение длинное и малоприятное сформулировала:

— У меня теперь новая любовь да романтика. Не тебя люблю, а этого добра молодца — краснодеревщика. Зарабатывает он хорошо — не в пример тебе. И роста двухметрового. И на зоне выучился всяким разным понятиям. Ни себя, ни меня в обиду не даст. И будем мы с ним теперь вместе жить. На этой жилплощади. Потому как нам жить больше негде. А у тебя — родители с квартирой, ты у них жить можешь.

Засопротивлялся барабанщик! Ручонками, как барабанными палочками, замахал:

— Как же так, — закричал, — у нас же с тобой любовь! Да и квартиру эту мы ещё до тебя вдвоём с лапушкой моей прежней получали!

Не стала долго его реченьки слушать тамадиха. Громилам-краснодеревщикам «фаснула». Взяли громилы барабанщика за белы ножки, и подвесили за балконом проветриться, думу подумать.

А скажу вам, хоть и не высоко, девятый этаж только, но асфальт под балконом укатан, да и вообще не совсем на головушку падать хочется.

Взвыл тут барабанщик, взмолился:

— Что хошь делайте, только отпустите!

Отпустили его, но с условием, что бумажки дарственные на квартиру в пользу тамадихи он сейчас же и подпишет.

Подписал барабанщик. Кровью умылся, но подписал.

И зажили в той квартирке тамадиха с новой своей любовью краснодеревенской. Опорожняться на унитаз тот вдвоём ходили, над бывшими хозяевами жилплощади посмеивались. Радовались, как удачно всё провернули.

Недолго радовались. Настигла их верёвочка. Затянула морской узелок карма. Не на шее затянула, а выше. Да так крепко, что развязать узелок одной жизни не хватит.

А барабанщик уже много лет по миру скитается, из города в город переезжает, всё своей бесприютной душе приют ищет.

Да найдёт ли?

Найдёт.

Его верёвочка расплелась, когда за балконом девятого этажа подвешенным за ножки головой вниз висел.

Иногда кармический узел и так расплетается.

30 декабря 2009 г.

Александра Барвицкая