О книге Александры Барвицкой "Алиша"

В книге "Алиша" из серии "Женьшеневая Женщина" читателя ждёт трудное и познавательное путешествие — восхождение на Гору Пробуждения. А по дороге — будут разговаривать: цветы, пчёлы, рыбы, птицы, животные, камни, соль и слепой сарафан, который в финале, меняя свой фасон и структуру, обретёт многомерное зрение. В этом путешествии даже главные герои принимают истинную человеческую природу лишь на последних страницах.

Это книга, в которой мудрость вселенских знаний вплетена в канву шагов испытаний, ведущих душу вверх по лестнице эволюции.

Книга "Алиша" - это квест внутри ребуса. В ней множество смыслов внутри смыслов.

В этой книге переплетены: приключения и философия, легенды и сказки, мистика и реальность, метафизика и психоделика, чувства и борьба, желания и цель, страх и вера, испытания и любовь.

Испытания, которым подвергается героиня на пути восхождения, на первый взгляд кажутся лёгкими, но если взглянуть на героиню через призму своего сердца, и попробовать пройти все испытания вместе с ней, внимательно читая и размышляя над каждым её поступком, то окажется, что не так то и легко взойти на Гору, на которую в итоге Алиша поднялась.

"Алиша" - это четвёртая книга серии "Женьшеневая Женщина" об энергии матери-природы, которая в той или иной мере присутствует в каждой женщине, а впрочем, и в каждом мужчине 😉

Алиша - сердце "Женьшеневой Женщины", сердечная чакра человека - место, где находится дом души и откуда растёт любовь.

История Алиши - это побуждение сердца, пробуждение Анахаты, в сокращённом виде она вошла в книгу "Первое Солнце Шестой Воды. Книга 1. Небис", которая открывает серию "Женьшеневая Женщина".

А в книге "Алиша" читателей ждёт полное путешествие Алиши на Гору Пробуждения.

Чтобы написать эту книгу автору потребовалось 15 лет.

Вы прочтёте "Алишу" за 2 вечера. Но, чтобы понять книгу и до конца осознать её, вдумчивому читателю понадобится куда больше времени.

АЛИША

 
Вперёд, читатель! Вперёд с песней Ветра!

Она поведает тебе историю большой любви маленького сердца. Расскажет о том, как чистому сердцу для жизни любви необходим волнующий чистый воздух!

Вперёд! Вперёд за Ветром!

Он поведёт тебя за собой — в начало пути — вверх по лестнице эволюции, в конце которой распахивается безконечность!

Вперёд! Вперёд и вверх!

Этот путь начинается спонтанно и приводит к цели цельности — где ты перестаёшь быть отдельным существом вселенной, но становишься целой вселенной: неотъемлемой частью всего, всем и никем одновременно.

Вперёд! Вперёд и внутрь!

Этот путь начинается с активации внутри сердца крошечного семени любви, прорастающего в великое мировое дерево.

Вперёд! Вместе с Алишей! С ней ты уже познакомился в книге «Небис» — первом томе романа-проекции «Первое Солнце Шестой Воды». А сейчас тебя ждёт полная история приключений Алиши во время путешествия на Гору Пробуждения.

ПРОЛОГ

Когда в сердце души просыпается семя любви, вначале ты прячешь его глубоко-глубоко. Потом украдкой поливаешь росой волнения, умиления, разочарования, горечи и сладкой радости…

Напитавшись влагой, семечко начинает прорастать: выпускает тоненький корешок и маленький зелёный росток.

Чувствуя внутри себя зелень жизни, твоё сердце едва не выпрыгивает от восторга!

В этот момент душа освобождается от оков.

И если пророщенное семя не погибает от резкого рывка, то душа, шагнувшая внутрь себя, выходит за пределы границ трёхмерного пространства и попадает в многомерность.

Так у любви начинается путь поиска дома.

Здесь душа поступает в школу сердца: с трудными уроками, испытаниями и экзаменами. Готово ли сердце стать настоящим домом для любви, или выставит её за дверь, как бездомного нищего бродягу, постучавшегося в гостиницу для дорогих гостей?

Когда ты проходишь школу сердца, поднимаясь по ступеням вверх, преодолевая все трудности и испытания, поднимаясь на гору пробуждения любви в сердце, твоё сердце растёт. И любовь растёт вместе с ним.

Любовь проживает в твоём сердце весь путь: от крохотного семени, упакованного в броню косточки, до великого мирового дерева, которое распускается цветком жизни и даёт плод.

И если ты не выбросишь плод, а примешь его, твоё дерево любви начнёт плодоносить так, что его плодов хватит на весь мир. Вот тогда и приходит время сбора урожая. Ведь каждый плод твоего мирового дерева любви станет семенем любви для нового пробуждающегося сердца.

СОСТОЯНИЕ I. Подвешенное

 
Глава 0. Исходник

 
В то время, когда Алиша отправилась в своё путешествие из знакомой и ведомой конечности замкнутости слабости в незнакомую и неизведанную безконечность раскрытой силы, спящие люди ходили по земле, как несовершенные, искалеченные и изувеченные челом на век боги.

И были спящие люди разделены своим Я, которое ставили выше всего.

И были спящие люди плотью из праха природы, но считали спящие люди себя царями над природой, а некоторые и всерьёз считали себя богами, хотя ещё даже до уровня человека не дотягивались.

И не было у людей счастья никакого, кроме иллюзорного. А страданий, больших и маленьких, было в избытке.

И не было у людей жизни никакой, кроме спящей. А смерть бодрствовала и дела свои активно вела.

Потому что не было у людей настоящей живой любви. Спала настоящая живая любовь глубоко-глубоко в каменной темнице — ледяной пещере, запрятанной внутри телесной грудной клетки. И только тень любви меж людей летала и людей обманывала.

И не было в то время в сердцах людей ничего, кроме тени любви — любви к себе любимым. Потому что даже спящая жизнь невозможна без любви, или хотя бы её тени. Вот и приходилось людям носить в груди каменное сердце и любить себя, раз больше никого любить не получалось.

И не знали люди, что такое живая любовь настоящая. Но хорошо тень любви знали и чувствовали.

И не ведали ещё люди, что высшая, изначальная и безконечная форма бога — это и есть живая любовь настоящая — источник жизни внутри сердца.

И не понимали ещё люди, что пока не проснутся их сердца, и не обернётся любовь от любви к себе на любовь ко всем и всему, не смогут люди вернуться: из спящего состояния — в состояние живого человека настоящего.

И Алиша в самом начале своего пути, уже не спящая, но пробуждающаяся, тоже ещё не ведала и не понимала…

СОСТОЯНИЕ II. Погружение

 
Глава 1. Пора

 
Когда Он вошёл в её комнату, Она не ощущала ничего, кроме любви, не помнила ничего, кроме любви, и не понимала ничего, кроме любви.

Она была Анахатой. Она была сердцем души и тела. Пока ещё крохотным, но уже просыпающимся сердцем, обёрнутым в спящую материю тела.

А Он был ветром духа и разума. Пока ещё смиренным, ожидавшим салюта слияния, знавшим, в ком хранится и кем управляется его сила.

И любовь у них была одна на двоих.

Но Она не помнила: кто Она, и кто Он.

Когда-то Она была каменной.

Когда-то у неё было имя.

С тех пор Она провела в комнате-темнице множество лет. Так много, что тюрьма-темница превратилась в храм-светлицу. Так долго, что тюрьма стала храмом, камень — тестом, а тьма — светом.

Она прожила взаперти так долго, что забыла своё имя. Так много времени провела в одиночестве, что научилась любить…

И теперь ей уже не нужно было имени.

Когда ты любишь, тебе не надо никакого имени.

Когда ты любишь, тебе не надо не только имени, тебе не надо уже и слов. Когда ты любишь, все слова растекаются привкусом миндальной карамели по языку. Они настолько сладки, что хочется пить их несказанность жадно и медленно, оставляя томительный, распирающий вкус внутри себя.

Когда ты любишь, тебе не нужно: ни имени, ни слов. Когда ты любишь, тебе нужны только: воздух, который дрожит на губах, и груди, и животе; и свет, который можно разминать пальцами, перекладывая из одной ладони в другую. И воздух наполняет тебя и превращает в шар. И свет пронизывает твои пальцы и через поры вливается внутрь. И твои пальцы уже сами начинают излучать свет. И ладони, и руки, и всё твоё тело…

— Как я могу обращаться к вам? — спросил Он.

— Выберите имя сами, — ответила Она.

— Любое?

— Конечно. Любое имя. От А — до А.

— Алиша.

— Почему — Алиша?

— Когда я смотрю на вас, вспоминаю детство и Алису, о которой тогда читал, а может быть вижу ту Алису, которую знал ещё до детства. Но вы не совсем Алиса… Не совсем та… Не такая, как все…

— Хорошо. Пусть будет Алиша.

«Алиса, — думала Она. — Наверное, все Алисы похожи друг на друга. Все они ныряют: кто вслед за кроликом, кто вслед за котом, а кто — за кроликом-котом… И пропадают для мира старого, попадая в мир новый, или испаряются вовсе… И сотворение происходит с ними каждый день и каждый час, и каждое мгновение… И сотворение превращает их самих в творцов; и в мастерских разбиваются горшки и рвутся на бесчисленные клочки рукописи и партитуры; а в небе, взорвавшемся от точки творения, рождается новый Небис. Конечно, пусть будет Алиша.»

Имя — как вода. Есть имена — океаны. Есть имена — озёра. Есть стоячие имена — водохранилища. Есть имена — болота. А есть имена — реки. Они в постоянном движении — изменяются сами и текут, изменяя землю.

Имя наделяет человека программой. Но нет никакой программы, способной рассчитать траекторию движения взлётной сущности, чьё имя изменяется вместе с каждым новым глотком кислорода, попадающим в телесную оболочку…

Она встала на подоконнике и открыла окно. В комнату хлынуло дыхание ветра, и Она подалась навстречу, легко выскальзывая из полноты света в полноту тьмы.

Прежде чем сделать шаг, Она обернулась и тихо спросила:

— Вы умеете стрелять?

— Нет, — так же тихо ответил Он, и добавил: — Обычно я попадаю в молоко.

— В молоко попадают все, у кого есть Адамово яблоко, — улыбнулась Она. — Мне нужно спешить. Вы видите термометр? Он висит за окном.

— Да.

— Что показывает Цельсий? — спросила Она.

— Красный приближается к сорока.

— Сердцу пора идти в школу. Нужно успеть попасть в Адамово яблоко, пока кровь не закипела.

Её тело стало прозрачным, платье наполнилось ветром, подол распахнулся, как крылья…

И Она сделала шаг в окно.

Глава 2. Шаг

 
Шаг. Порой лишь один единственный шаг отделяет нас от самих себя. Один единственный маленький шаг — внутрь. Ни сантиметра! Ноль сантиметров. В ноль. В нулевую отметку себя. В самое сокровенное, укрытое от всех глаз, — своё сердце.

И сделать его столь же легко, сколь и трудно.

Этот шаг снимает с тебя кожу, выворачивает нутро, проявляет истинные желания…

Страшно?

Страшно.

Именно поэтому этот шаг и оказывается самым тяжёлым.

Но если, преодолев страх, сделать шаг в своё сердце, то и сердце, сделает шаг внутрь себя.

Всё, шагнувшее внутрь себя, и ещё раз внутрь себя, выходит за пределы границ трёхмерного пространства и попадает в многомерность. Так начинается школа сердца. Так начинается путь пробуждения души и тела.

В начале, не только само сердце, но и душа, и тело, идущие по велению сердца, путешествуют вслепую. Но преодолев весь путь, сердце открывает глаза истины не только себе, но и душе, и телу…

СОСТОЯНИЕ III. Корешок

 
Глава 3. У Лица

 
Волнение.

Это было первое, что почувствовала Алиша, выйдя из окна.

В ту минуту она зацепилась за что-то острое, и едва не поранилась.

Она поняла, что совсем не знает, или не помнит, что такое мир вне пределов.

Раньше, когда у неё не было имени, она всегда была внутри комнаты и смотрела на мир из окна. Комната была живой и пребывала в постоянном движении и преломлении света, а мир за окном был мёртвым и статичным, как картина художника-реалиста.

Теперь у Алиши было имя, и она была не внутри комнаты, а снаружи. И мир вокруг вроде бы продолжал быть статичным, но что-то, пока неподвластное взгляду, изменилось. Внешний мир оказался живым. И Алиша чувствовала себя иначе, чем в комнате. Больше не было пределов. Больше не было охраны: стен, пола и потолка.

И это волновало Алишу так, что захотелось вернуться обратно — в защищённость выставленных пределов.

Волнение чувствовалось у лица, на лице и на улице.

— Если есть выход, значит, есть и вход. И если я смогла выйти, значит, смогу и войти.

Так, не обращая внимания на отсутствие собеседников, вслух рассуждала Алиша.

Она торопливо шагала босыми ногами по тёплому тротуару безлюдной улицы в поисках входа в дом, из окна которого только что вышла.

Но здания на этой улице были удивительно похожи. На них пестрело одно и то же граффити-лицо: приветливое и праздничное. И у этого размноженного через трафарет одноликого ряда каменных фасадов имелись широко распахнутые глаза окон, но отсутствовали даже намёки на рты дверных проёмов.

— У каждого дома есть дверь, — размышляла Алиша, рассматривая яркие коробочки домиков-близнецов, вытянувшихся вдоль мостовой в длинный стройный ряд. — Во всяком случае, если есть окно, значит, должна быть и дверь.

Здания-коробочки прислушивались к голосу Алиши, улыбались, провожая её незашторенными глазницами, но, даже медленно уплывая вдаль за её спиной, продолжали прятать в искусной кирпичной драпировке стен свои рты со скруглёнными блестящими зубцами дверных ручек.

— Все дома для людей строят так! — настойчиво щебетал голос Алиши. — И если есть вход для солнца и воздуха, значит, есть вход и для людей! Ведь я — не солнце и не воздух?

Алиша не понимала о том, что она — сердце души и тела. Она чувствовала себя человеком. Впрочем, она и была человеком, поскольку каждое сердце души и тела находится в человеке. И даже сердце вселенской души и всего тела вселенной находится в человеке.

Алиша вытянула перед собой руки, разглядывая полупрозрачные ладони с едва заметными голубыми прожилками разветвлённых кровеносных ручейков; затем пощупала мягкость тёплых щёк и припухлость чуть увлажнённых губ, которые растянулись под пальцами ответной улыбкой; перебрала непослушные пряди волос и тронула спрятанные под ними мочки ушей, найдя почти заросшие от долгого отдыха бугорки-дырочки, когда-то пробитые под серьги; наконец, сделала глубокий вдох, чтобы убедиться, что у неё есть лёгкие, и выдохнула тоненькую струйку воздуха.

— Да, — успокоила себя Алиша. — Я — не солнце и не воздух. Я — человек. В человеческом теле. И даже если я могу выйти в окно, как солнце и воздух, то всё же входить я должна по-человечески: через дверь.

Однако вокруг Алиши не было ни единой двери, а только множество одинаковых, распахнутых настежь, затемнённых от полноты своих внутренностей, стенных дыр-квадратов. И даже то окно, из света которого Алиша только что вышла, отсюда, снаружи, казалось таким же обычным квадратом, и теперь играло с ней в прятки, сливаясь со всеми остальными близнецами.

Да! Алиша вынуждена была признать, что не может найти не только дверь, но даже своё окно.

Она помнила, что это окно по утрам ловит в хрупкие стекольные сети солнце, осторожно выглядывающее из-за горизонта. Значит, там, где окно — восток.

Но где может быть дверь у дома с окном, выходящим на восток? С какой стороны? С запада или с востока? И как определить сейчас: где просыпается малыш-восток, и где засыпает старик-запад?

Алиша посмотрела вверх: на солнце.

Солнце, едва качаясь на полусонных, истончённых до прозрачности, гребешках облаков, безмятежно плыло по сглаженному, затихшему, как перед штормом, морю неба прямо над её головой.

Алиша вышла из окна в полночь. Но сейчас на дворе стояла самая сердцевина суток: такая сочная и нежная, как юная вишня, наливающаяся вокруг мягкой, едва сформировавшейся белёсой косточки.

Сок вишни. Разве может быть снотворное — лучше? И казалось, раскрой сейчас эту сонную сердечную ягоду пополам со стороны едва заметного бокового шва, разделявшего округлую мякоть надвое, и день, убаюкивая страхи и сомнения, потечёт по пальцам сладким, с привкусом зелени, природным соком.

И воздух нынче был жарким по-летнему, но необычайно живительно весенним: свежим и новым до дремотного головокружения.

Алише начинал нравиться этот запредельный мир. Его воздух и необыкновенные запахи. Было в них что-то предпраздничное. И Алише захотелось праздника.

— Весна-лето, — подумала вслух Алиша, вдыхая запахи пробуждающейся природы, усыпляющей ночной холод. — Надо запомнить число, — и её взгляд скользнул по уличному табло, светящемуся неоном на лбу ближайшего здания.

«22 мая, 40° C», — показало табло.

— Отныне в этот день я буду отмечать Весну-Лето! — обрадовалась Алиша. — Никто пока не знает об этом празднике, но он уже есть! Да! 22 мая — День Весны-Лета!

У неё было большое количество таких Дней.

День Арбузного Счастья, когда она купается в горячем от августовского солнца арбузном соке, и сама становится сочной, как эта самая крупная и самая сочная ягода на Земле. А если в День Арбузного Счастья собрать все косточки от всех арбузов, в соке которых искупаешься, и посадить их на самом жарком и светлом месте, то в следующем году счастья будет во столько раз больше, сколько арбузов вырастет из косточек, помноженное на количество косточек во всех новых арбузах.

День Лукового Горя, когда она может позволить себе есть щиплющий уголки глаз мартовский лук и поливать его слезами. Ну, должна же она хоть иногда плакать? Все женщины непременно должны уметь плакать! Вот и она, затворившись от посторонних глаз, ест лук и с наслаждением плачет целый день в День Лукового Горя, чтобы потом весь год уже не плакать, а только смеяться.

ЛюбльУшкин День, когда она не произносит ни одного другого слова, кроме слова «Люблю», да и его произносит только один раз и на самое ушко, но так звонко, чтобы оно звенело внутри серебром колокольчиков ровно год — до следующего ЛюбльУшкиного Дня.

День Колыбели Золотого Кита, когда она вообще не произносит ни одного слова, потому что Золотой Кит слышит все слова только в молчании. И от молчания Золотой Кит растёт не по дням, а по часам. И если Золотому Киту дать хоть один день тишины, то он открывает фонтан, и заливает тебя золотыми брызгами. И твоё тело становится золотым, и мысли становятся золотыми, и все слова твои становятся золотыми на весь год. А если Золотого Кита кормить молчанием и тишиной целый год, то Золотой Кит вырастает таким огромным, что золотых капель из его фонтана хватает на весь мир! И мысли всех людей становятся золотыми, и слова их, и поступки…

День Весеннего Урожая, когда она летает с Ветром в космос собирать звёздный виноград. Ведь без звёздного винограда невозможно приготовить звёздное вино, которое пьянит и кружит голову, делая всё тело лёгким и прозрачным, а все движения мягкими и волнительными. И даже один глоточек звёздного вина способен создать тело таким невесомым, что можно качаться на космических качелях целый год до следующего Дня Весеннего Урожая.

День Нулевой Точки, когда она соединяет начала и концы. И каждый месяц в этот день: начало отплывает в конец, а конец втекает в начало; и последнее становится первым; и нулевая точка скругляется, превращаясь в День Точки Творения.

А День Точки Творения даёт толчок двум прямым, и соединяет их в четыре угла в День ПараПерпендикуляра.

И если хотя бы раз пропустить День ПараПерпендикуляра, то можно застрять в Дне КривоЗеркальности, и тогда только День Венского Шёпота подскажет дорогу к Дню Константы.

А День Константы — самый важный День из всех Дней. Потому что только в День Константы космическая арфа играет чистую вселенскую музыку. И только музыка космической арфы способна открыть небесный кран и заполнить мир чистой водой, без которой не может жить Золотой Кит.

И без Дня Константы невозможны были бы другие Дни: День Синего Троллейбуса; День Сиреневого Вкуса; День Подсолнухового Поля; День Двоичной Матрицы; День Фонаря Фантазии; День Единицы, впрочем, Дней Единицы у неё было по три в каждом месяце; День Сердца в Ладошках; День Лунного Вхождения; День Солнечного Храма; День Прославления Башни; День Первого Утра; День Поливки Сада Главной Мечты; и все остальные обыкновенные праздники и необыкновенные будни.

Отплывая в свои любимые дни, Алиша размечталась, мысли о поиске входа в дом улетели выше окон, её движения невольно ускорились, и она бодро зашагала навстречу празднику Весны-Лета, который только что включила в свой ежегодный жизненный райдер.

Глава 4. Сарафан

 
Алиша шла по улице, улыбалась запредельному миру и новизне ощущений.

Её длинные золотые волосы, волнуясь, щекотали шею и открытые плечи, а кокетливый короткий сарафан ласковым прикосновением зелёного шёлка на каждом шаге обнимал: то левое, то правое бедро, то одно, то другое.

Заметив эту прикосновенную игру сарафана, Алиша вспомнила песенку, когда-то слышанную в детстве: озорную частушку, которую пели заводные морщинисто-улыбчивые старушки на шумных и весёлых городских гуляниях.

«А я маленькая,

аккуратненькая!

Всё, что есть на мне,

пристаёт ко мне!»

Алиша рассмеялась и принялась считать объятия сарафана.

— Раз! Два! Три!..

На сороковом шаге-объятии Алиша представила себя сороконожкой: длинной и неуклюжей рыжеволосой сороконожкой в сарафане, семенящей на коротких толстеньких ножках по шершавому тротуару.

— Если бы я была сороконожкой, то сарафану пришлось бы туго! — сквозь смех сказала Алиша.

— Если бы ты была сороконожкой, я бы на тебя не налез! — обиженно возразил Сарафан, и перестал обнимать её ноги, потому что в этот момент Алиша остановилась.

Сарафан оказался живым.

Алиша удивлённо посмотрела на Сарафан. Раньше Сарафан никогда с ней не разговаривал.

Сарафан не мог посмотреть на Алишу.

У него не было глаз-пуговиц. Вместо глаз заботливая портниха, совершенно далёкая от чаяний всех кокетливых сарафанов, пришила ему мелкие, глубоко утопленные в ткань, пластиковые крючочки, запирающие прорезь уха на спинке. Поэтому Сарафан всегда мог чувствовать Алишу своим цветущим шёлковым телом, и даже слышать её своим полу-глухим ухом, но никогда не мог видеть.

Не видеть девушку, которая в тебе! Разве может быть хоть что-нибудь мучительнее для тонкого летнего сарафана?

Это гораздо мучительнее, чем быть запачканным или нечаянно порванным! Это мучительнее, чем быть просто забытым и заброшенным на самую дальнюю полку шкафа! И даже если бы Сарафан и вовсе выбросили, наверное, это не было бы так мучительно, как мучительна невозможность видеть ту, чьё загорелое тело скрываешь от чужих глаз, незаметно обнимаешь и гладишь, едва касаясь…

Без глаз Сарафан считал себя ущербным и беспомощным — недостойным такой, наверняка, самой красивой девушки на свете, как Алиша.

Даже слепым он был уверен в том, что она самая-самая красивая! И все вокруг видели её красоту. Все — кроме него, который был к ней ближе всех!

— А вдруг она в действительности уродлива? — ущипнула губу Сарафана предательская мысль.

— Нет! Этого не может быть! Алиша — самая красивая! — выскользнула из-под губы другая мысль, и Сарафан ещё сильнее огорчился.

От обиды Сарафану хотелось плакать! Но ему нечем было плакать. Не мог же он плакать ухом! Поэтому Сарафан просто наморщился у талии и, вконец разозлившись на предательскую мысль, принялся: то справа, то слева, — приподнимать подол, оголяя Алише ноги.

— Не дуйся! — улыбнулась Алиша Сарафану.

— Я и не дуюсь, — насупившись прошелестел Сарафан, и соврал: — Это всё — твой любимый Ветер.

— Он уже здесь?! — вздрогнула Алиша, и сердце её сжалось в малюсенький комочек — такой маленький, как только что проклюнувшаяся среди игольчатой скорлупки ёлочная шишка, — и запряталось глубоко-глубоко под рёбра.

Сарафан настырно молчал.

Сарафану был противен Ветер. Этот наглец всегда врывался между Алишей и Сарафаном. А Сарафан терпеть не мог тех, кто пытался забрать у него Алишу. Но… Если Алиша побежит сейчас к Ветру, то Сарафан вновь сможет касаться своей материей её ног…

— Где? Где Он?! — быстро-быстро зазвенело из-под рёбер Алиши тысячами маленьких серебряных колокольчиков, ведь, когда она думала о Ветре, все иголочки превращались в колокольчики. — Где Он? Где?!

— Сама ищи, — ещё сильнее надулся Сарафан, и… резко прижался к её груди, бёдрам, ногам, потому что Алиша стремительно побежала вперёд!

Эх, если бы Алиша знала, куда бежать…

Глава 5. Ветер

 
Ветер!

Ветер, волнующий её Небо!

Западный Ветер, несущий на своём плаще чистые дожди его небесных поцелуев!

Ветер, поднимающий Алишу: над широкими лапами подрагивающих и уклоняющихся от его дыхания деревьев, раскинувшихся лиственным зонтом; над покато-скользкой черепицей крыши, поблёскивающей от дождевых капель; над фонарными столбами, рассеивающими мёртвый свет электрических пятен; над уплывающим вниз городом — крохотным и размытым, словно нарисованным акварелью на землянистом картоне!

Ветер, уносящий её на своих нежных до невесомости руках к облачно-перистой перине, на которой можно лежать сверху и пересчитывать парящие воздушными шариками капельки небесной влаги, собирать их в ладони и разбрызгивать по сторонам!

Ветер, оставляющий за собой долгий яркий шлейф послевкусия семицветным куполом радуги, по которой можно гулять босиком, и самой становиться радугой — от ног до самой макушки!

Разве есть на свете хоть что-нибудь — восхитительнее её Ветра?

Даже Солнце не могло быть для Алиши прекраснее Ветра. Ведь Алиша сама была частичкой Солнца.

Но Ветер был частью его! Лишь малой толикой всего того, чем был Он! Того, кто такой волнительный и такой разный! Такой не похожий на миллиарды других, потому что все миллиарды других — лишь крошечные искорки вселенского костра, который раздувается только от его движений! Того, кто глубже всех океанов, потому что все океаны — лишь вмятины следов от его шагов — маленькие плошки, хранящие влагу с его плаща! Того, кто выше любых гор, потому что даже самые высокие горы — лишь ступенчатые кочки под бесконечными облаками его крыльев!

Когда Ветер прилетел к ней в первый раз, она не узнала его, и спряталась между домами — в беседке, укутанной от сквозняков и солнца лианами дикого вьющегося винограда.

И Он, перелистывая оставленную Алишей на скамейке у дома книгу с длинной надписью, из которой ему увиделось только слово «Ольга», бережно трогал пальцами жизнь, рядом с которой слышал её запах: квадратные головы домов, их крашеные лица и горбатые макушки; корявые ноги деревьев, вросших в узкую травянистую ленту палисадника; прожилки длинно-плавных рук виноградника, обнимающего выгнутый скелет беседки; зелень раскрывшихся к солнцу шершавых листьев; округлые капсулы виноградного сока, наливающиеся фиолетом в крепко сбитые гроздья… Но, так и не найдя хозяйку книги, улетел.

Когда Ветер прилетел к ней второй раз, она опять не узнала его, и снова спряталась там, где Он не мог растрепать её аккуратно уложенные волосы.

На этот раз его пальцы были настойчивее и длиннее, а запылённые крылья — плотнее и тревожнее. Он долго искал «Ольгу»: нервно раскручивал в центрифуге своего плаща пыльную бурю; в надежде расслышать звуки её шагов, втягивал ноздрями шум прятавшегося по домам города; — но вновь, не найдя Алишу, улетел один.

После Он ждал много бесконечных лет, прежде чем решился прилететь в третий раз — в день её праздника — соединения десяти восьмёрок рождения.

Огибая земной шар, собирая для «Ольги» пряный букет разнотравий пяти континентов и чистый звук шестого, Он спешил наполниться всеми запахами и красками. Задыхаясь, мчался вперёд, считая мелькавшие снизу метки: столбы, отбивающие цифрограмму дорог; города, отсвечивающие брызгами искусственных солнц; реки, вьющиеся голубыми с проблеском перламутра змейками; пустыни, рассыпающиеся в песочном поклоне миражами; горы, утыкающиеся в него убелёнными горбатыми гривами; моря и океаны, вздымающие в приветствии водную грудь.

— Через год! — говорил Ветер своей истаивающей тени, послушно скользящей по его следам.

— Через месяц!

— Через день!

— Через час!

— Через минуту!

— Через…

И Он долетел к Алише с таким огромным букетом, что можно было укрыть лепестками всю планету, превратив её тело в цветущий рай!

Но и в третий раз Алиша не узнала его.

Она спешно захлопнула балконную дверь прямо перед его носом! В сантиметрах от его глаз! И спряталась от его порывистого, иссушенного в долгом полёте дыхания за двойной стекольной шторой.

В её доме, ожидавшем гостей, был накрыт праздничный стол. Но его не пустили на праздник, и даже не взяли букет.

И тогда Ветер разозлился!

И тогда его тень сгустилась и приподнялась.

Разбивая: и букет, и пальцы, и плечи, и плащ — на атомы, Он бился в окна, в заглушенную балконную дверь, в кирпичную кладку дома! Пытался пробиться к той, которая, не узнавая его, дрожа от страха, пряталась в комнату всё глубже и глубже…

Он бился!

Бился!

Бился!..

Он долго бился в надежде, что она откроет ему дверь, и впустит главного гостя — возвратившегося хозяина. Но упрямая дверь не открывалась…

И тогда его Тень восстала в полный рост, закрывая собой небо.

И тогда Ветер изменился в лице. Стал тёмен, резок и тяжёл.

Он взлетел над разомлевшим в испарине летней сиесты городом, с размаха врезался головой в тучный шлейф своего плаща, за которым хохотала Тень, и призвал: и ливень, и град, и грозу!

Ураган, сметая всё на своем пути, рванулся по улочкам, проспектам, скверам и площадям!

Он сдирал грубую шкуру асфальта, освобождая землю для дыхания! Выдергивал из почвенных пазух вросшие вглубь мощными пальцами, кряжистые ноги вековых дубов, словно это были молодые луковицы нарциссов, и расшвыривал их вверх корнями на сотни метров вокруг! Подбрасывал легковушки и гружёные фуры, словно пустые спичечные коробки, и, жонглируя ими, кидал оземь, корёжа и разрывая пополам! Срывал с домов крыши, словно шляпы и парики, и плашмя бил ладонями по облысевшим чердачным черепам! Крошил оконные рамы в пластиково-стекольный порошок, и раздувал его в пыль!

Он крушил город: и ветхие срубы, и здания, построенные на века, — но не трогал: ни людей, ни животных, ни птиц.

Загоняя всех в страх, Он и сам метался, как загнанный зверь, борясь со своей Тенью!..

Совершив яростный круг по городу, Он возвратился к её дому не обессилившим, но уже притихшим.

Не толкаясь, едва сдерживая разъярённое дыхание, он медленно скользил плечом по стене, в ожидании, что балконная дверь, за которой дрожала Алиша, распахнётся, и она — девушка, для которой Он собрал все цветы мира, — выйдет к нему навстречу.

— Ольга, — завывал его голос в щели оконных рам.

— Ольга…

— Ольга…

Не дождавшись, Он слился с Тенью, взвился над крышей дома и ударил сверху!

— Не убегай! — разрывая жестяные перепонки, влетел в трубу гром его голоса. — Чем дольше ты убегаешь, тем больше!..

Алиша прижалась к стене комнаты, вцепившись пальцами в выступ дверного косяка.

Он, вжавшись в стену ухом, услышал, как в страхе бьётся о рёбра её сердце, и… пошёл на второй круг!..

Город ревел от ужаса!

И Он кричал громом в ответ!

— Не убегай! — громыхал его уже охрипший голос.

— Беги от него! — перекрикивала его Тень. — Он убьёт тебя!

— Не убегай! — навзрыд, вперемежку с тяжёлыми дождевыми каплями, колотили по лицу улиц градины величиной с голубиное яйцо.

— Беги от него! — завывала его Тень. — Он убьёт тебя!

— Не убегай! — кричали стрелы его молний.

— Беги от него! — грохотала его Тень. — Он убьёт тебя!

— Не убегай… — шептал Он.

— У… бе… гай!.. — неслось эхом над опустевшим, раскромсанным, избитым городом.

Завершив второй, ещё более разрушительный обход, Он ударил всей мощью в свою Тень, и обрушил её навзничь.

— Тебя слишком много! — крикнул Он, наступая на горло Тени, и в его руке сверкнул трезубец.

— Не убегай! — сжимаясь прошипела Тень, и проскользнула под его плащ: — Разве можно убежать от себя?.. — И Тень запряталась в его сердце: — Не убивай…

— Ты ещё будешь со мной, пока я не сольюсь с ней полностью, — сказал Он.

Пронзив своё сердце трезубцем, Он вытащил из раны чёрный мохнатый комок: то, что осталось от Тени; завернул полумёртвую-полуживую в плащ, как в саван, и приковал иглами молний к себе.

Возвратившись к дому Алиши, Он замер у балконной двери в ожидании, продолжая лишь изредка простреливать себя одиночными молниями, удерживая Тень от восстания.

Безрезультатно выждал Он много минут, показавшихся Алише бездонными веками. Затем, почти не шевелясь, всем телом обнял её дом, оторвал от земли, положил над пупочной впадиной на своём животе и закачал, убаюкивая её страхи.

Многоквартирный кирпичный дом, подрагивая, плыл в воздухе и, словно преодолевая невидимые ступеньки, на каждом вдохе Ветра приподнимался вверх.

Нежно, плавно и осторожно Он укачивал Алишу вместе с домом до тех пор, пока она, переборов страх, вышла на балкон.

Тогда Ветер аккуратно поставил дом на место и схватил Алишу за руку так крепко и так жадно, что косточки в её пальцах хрустнули, затем ослабли, размякли, а за ними и всё её тело рассыпалось на триллионы атомов, наполняясь воздухом.

— Не убегай! — раздувая тело Алиши в облачный пар, тихо сказал тот, кто ещё совсем недавно был Ураганом. — Чем дольше ты убегаешь, тем больше…

Ветер взмахнул вверх, увлекая её за собой, и поплыл над городом, отворачивая взгляд, чтобы не смотреть вниз. Ему было невыносимо больно видеть то, что он совершил внизу, видеть то, что он оставил после себя и своей Тени…

— Не убегай…, — с тоской в глазах, едва слышно прошептал Он.

С тех пор она уже не убегала.

И Он прилетал за ней лёгким бризом, брал её за руку и уносил ввысь, в свой воздушный замок, где она сама становилась: и ветром, и облаком, и дождём, и радугой!

Она не знала, когда именно Он прилетит в следующий раз, и потому ждала его всегда.

Но однажды Ветер сказал:

— Я прилечу завтра.

И пропал.

Алиша ждала и ждала…

Но чем больше она думала о Ветре, чем жаднее ждала его свежего дыхания, тем дольше Он не летел.

Она заперлась в комнате и от горя превратилась в камень. Её мир, оставшийся за окном, замирал, теряя краски и запахи… Воздух становился безжизненным и спёртым… Все дома и деревья, и люди начинали походить друг на друга, как трафаретные близнецы… Солнечный свет делался всё более искусственным, потом и вовсе превратился в электрического мертвеца… А Ветер всё не летел и не летел…

Сейчас, когда Сарафан соврал ей о Ветре, Алиша побежала вперёд! Туда, где, наверное, ждёт её Он!

Она бежала: мимо одинаковых чужих домов; мимо озера с ровным стеклом поверхности; мимо парусов фонтана-кораблика, разбрызгивающего крошечные стекольные капли.

Она бежала: по хрустящему под босыми ногами стеклу; по колотому зернистому щебню, рассыпанному вдоль дороги, которая уводила Алишу вправо за город; по пустырю, заросшему обжигающей икры крапивой; по влажному приозёрному песку, липшему к израненным стопам; по нежной глади воды, омывающей ноги; по плоским тёплым камням городской мостовой, мимо одинаковых чужих домов…

Алиша всё бежала и бежала, а Сарафан всё гладил и гладил её бёдра. Он уже не успевал их обнимать, но, лишь едва прикасаясь, незаметно для Алиши, легко поглаживал: то одну, то другую ногу, то одну, то другую…

Алиша бежала по кругу?

Нет.

Алиша бежала вверх по спирали.

СОСТОЯНИЕ IV. Прорастание

 
Глава 6. До Ом

 
Когда, уже совсем запыхавшись, Алиша остановилась для короткой передышки и оглянулась по сторонам, она поняла, что вконец заблудилась.

Она стояла одна посреди незнакомой улицы, ничем не напоминающей ту, на которую вышла из окна. Это была совершенно другая улица, а, возможно, и другой город.

И на этой улице уже не виднелось ни одного близнецового лица! Все дома, внимательно оглядывающие Алишу, оказались образцово-уникальными: пёстренькими, разноцветными, аккуратными и точёными — искусно созданными заботливыми руками волшебников-мастеров.

Если вы бывали в старой доброй Европе и захаживали в центральные, исторические кварталы её городков-игрушечек, то вы увидите, что эта улица была чем-то отдалённо похожа на старые улочки Праги или Вены, или Парижа, или…

— Ой! — от неожиданности всхлипнула Алиша.

— Б****, — буркнул расстроенный из-за вынужденной остановки Сарафан.

— Прекрати ругаться! — возмутилась Алиша.

Во время бега по кругу, Сарафан успел подзабыть, что Алиша теперь тоже его слышит, и сейчас вынужден был выкручиваться:

— Я не ругаюсь, — менторно возразил Сарафан. — Я констатирую. Ты заблудилась. Значит, ты — б****.

— Прекрати! — осадила она его.

Однако Сарафан не мог угомониться.

Разве способен Сарафан, вынужденно молчавший всю жизнь, добровольно закрыть недавно появившийся рот?

— А между прочим, — тоном лектора продолжал Сарафан, — тысячу лет назад слово «б****» в том русском языке, который сейчас именуется старославянским, вовсе не было ругательством. Слово «б****» означало…

— Но сейчас люди, которые уже ничего не понимают в русском языке, это слово извратили, а дяди из больших кабинетов — записали в плохое и запретили! Поэтому, это слово мы пока исключаем, — оборвала его тираду Алиша.

— Из всего вышесказанного, я понял, что самое главное в данном контексте: слово «пока». Значит, вскоре, слово «б****» перестанет быть исключительно плохим и вернёт своё исконное значение. Это очень хорошо, потому что без него совершенно не получается разговаривать! К примеру, если бы не одна б****, у меня никогда не было бы рта!

— Прекрати! Или я тебя выброшу!

— Когда ваше заблудившееся величество изволит меня выбросить? — парировал Сарафан, искусно делая вид, что вовсе не испугался оказаться в подвесной рюмочке мусорного контейнера, который тут же услужливо высунул нос из подворотни.

— Сейчас же! — ответила Алиша, и решительно схватилась руками за цветастый подол.

— Ничего себе! — возмутился Сарафан и закричал, как можно громче: — Чтобы доказать, что она не б****, она готова пойти по улице голой!

— Что ты сказал? — взъерошилась Алиша, резко одёргивая подол вниз.

— Ничего, — буркнул Сарафан и опять попытался надуться от обиды.

— Ты всерьёз?

— Да! Голая! — взвизгнул Сарафан. — Уж я-то знаю, что подо мной ты голая!

И действительно, Алиша совсем забыла, что в спешке набросила Сарафан на голое тело, и что находится теперь не в своей комнате, где её никто не мог видеть, а на улице. И если эта безлюдная улица и казалась волшебной, всё же это была настоящая городская улица: с настоящей мостовой и настоящими прилепленными друг к другу домами-игрушечками.

— Я зашью рот этому болтуну, как только доберусь до дома! — вслух подумала Алиша.

На этих словах Сарафан испуганно примолк, потому что именно сейчас Алиша и уткнулась глазами в крошечный Домик-Сердце.

Примостившийся в конце восточной части улицы, в небольшом отдалении от остальных домов, он скрывался в лёгкой дымке тумана.

Алиша подошла ближе.

Домик-Сердце стоял на вымощенной белым камнем площадке, заворачивающейся в спираль дорожки — вокруг.

Алиша ступила на каменную дорожку и окунулась в пар кислородной подушки, струящийся вокруг Домика.

Теперь она могла хорошенько рассмотреть Дом.

У Домика алого цвета, который оказался лишь немного выше Алишиной макушки, были: пухлые округлые щёки с маленькими ямочками от улыбки; небольшая, чуть заострённая бородка-лесенка; и плавная, как русло ручейка, впадинка карниза на середине крыши.

Алише на миг показалось, что она видит дверь в углублении одной из улыбчивых ямочек. Она шагнула вплотную к Домику, чтобы внимательнее разглядеть его щёки, и даже потрогала их атласную мягкость; но то, что Алиша приняла за дверь, вблизи оказалось родимым пятнышком. Или это всё-таки была дверь, которая так искусно спряталась за шторку?

— Это не твой дом! — упрямо заегозил Сарафан.

Алише хотелось спросить об этом у самого Домика, но тот, предупреждая вопросы, глазами подсказал ей дорогу вправо.

Она повернула направо, куда уводила спираль песочно-каменной дорожки, и за углом наткнулась на Домик-Цветок.

Густо оплетённый вьюнком по бокам, с одним пятилистным сиреневым глазом-окном на фасаде, Домик в шелестящем реверансе склонил свою сочно-зелёную лиственную крышу.

— Это не твой дом! — продолжал нервничать Сарафан.

Алиша вновь завернула по дорожке-спирали за правый угол, а вместо торцевой части Домика-Цветка обнаружила Домик-Лейку небесно-голубого цвета.

По стенам Домика снизу вверх, совершенно перевернув с ног на голову закон всемирного тяготения, стекали говорливо-журчащие ручейки прозрачной родниковой воды.

— Лью-лью-лью! Лью-лью-лью! — нежно лилась вверх ручейковая песенка.

— Это не твой дом! — заорал, перекрикивая песенку, Сарафан.

Алиша зачерпнула ладонями прохладной воды из ручья, сделала пару глотков, и ещё раз повернула направо.

За этим углом возвышался Домик-Рыба. Он плавно покачивался на водной глади небольшого озерца-зеркальца и грел на солнце золотую чешую облицовки.

— И это — не твой дом! — вздыбился Сарафан.

— Ничего не понимаю — вслух подумала Алиша и, не обращая внимания на Сарафан, опять пошла по дорожке вокруг дома.

Городская улица отступала всё дальше. Площадка-спираль, на которой стоял Домик, начала возвышаться в небольшую горку, а Дом — расти: и в высоту, и в ширину.

С правого угла Дома поднялась Башня, по форме напоминающая парижского «эйфеля», но выстроенная из белого камня и отшлифованная до мраморного блеска.

— Если я хожу вокруг одного Дома, то почему вижу не один дом, а четыре? — не сходя с дорожки, рассуждала Алиша, вновь оказавшись перед лицом Домика-Сердца.

— Или у этого Дома с каждой стороны — своё лицо и свой характер? — Алиша уже опять стояла перед Домиком-Цветком.

— Или только лица разные, а характер один? — спросила она перед лицом Домика-Лейки.

— Или характеров ещё больше, чем лиц? — уже перед Домиком-Рыбой.

— Или настоящее лицо только то, что на Башне? — опять оказавшись у Домика-Сердца. — Или…

Алиша подняла голову вверх, чтобы разглядеть лицо Башни, но не смогла. Потому что Башня, гуляющая вместе с ней по кругу так, что всегда оказывалась только с правого угла Дома, тоже подняла голову вверх, чтобы рассмотреть небо.

— Если это мой Дом, то на Башне я обустрою обсерваторию, — уверенно сказала Алиша и живо представила, как, лёжа в шезлонге на макушке Башни, изучает через глаз телескопа белое от россыпи звёздных виноградин, безконечное лоно вселенной.

— Не твой дом! — прерывая мечты, нервировал Алишу Сарафан. — Не твой! Не твой!

— Закрой рот! — приказала Алиша.

— Я не могу закрыть рот, ты порвала мне его, когда выходила из окна! Ты зацепилась за розовый куст!

— По поводу рта он не врёт, — неожиданно донеслось снизу поставленным лирическим тенором.

Алиша посмотрела вниз и обнаружила растущий у окна пышный Розовый Куст.

— Да-да, — подтвердил Розовый Куст, — ночью ты не на шутку задела меня и чуть не сбила хор моих красавиц.

Розовый Куст приосанился, демонстрируя крупные, завёрнутые кувшинчиком, белые Бутоны с тонким ароматом чая, которые тут же подпели прозрачным колоратурным сопрано:

— Да-да-да!

— Простите, — смутилась Алиша. — В темноте я вас не заметила.

— Ты действительно сама разорвала Сарафан этим шипом, — Розовый Куст изящно наклонился набок, обнажая длинную заострённую струнку-иголочку, — и создала Сарафану рот.

— А себе — проблему, — вздохнула Алиша.

— Иногда и создатели ошибаются! — ухмыльнулся Сарафан, и затараторил: — Плох тот создатель, который не ошибается! Не ошибается только тот, кто ничего не делает! А тот, кто делает, ошибается всегда! А не делать ничего, чтобы не ошибиться, — это главное заблуждение! Потому что в мире, где все заблудились, не ошибиться невозможно! Поэтому самое главное слово — это слово б****!

Сарафан быстро почувствовал в себе талант прирождённого оратора и начал готовиться к пространной речи, перебирая в памяти всех известных ему депутатов, демагогов и демиургов…

Впрочем, нет. На слове «демиург» его разбежавшиеся мысли споткнулись. Слово «демиург» оказалось слишком сложным.

В то время, когда Алиша изучала философию, Сарафан ещё даже не познакомился с иголкой — блестящей, тоненькой красоткой-садисткой в торопливых и беспощадных пальцах одёжкиной кудесницы портнихи. А если быть более откровенным, тогда Сарафан ещё даже не был частью туго скрученного в рулон шёлкового полотна! Да, что там! В то время он даже не нагуливался в разбухающем от чревоугодия толстом брюшке гусеницы шелкопряда, аппетитно пожирающей сочные листья тутового дерева.

Споткнувшись на «демиурге», Сарафан поставил перед собой более разрешимые задачи и принялся разрабатывать голосовые нитки-связки скороговорочной окрошкой:

— На дворе трава, на траве — болтунья молоко болтала выбалтывала — на мели мы налима лениво ловили — попал в протокол, протоколом запротоколировали — колпак переколпаковать, перевыколпаковать — от топота копыт пыль по полю — лавировали, лавировали, да не вылавировали — шла Саша по шоссе — кукушонку купила капюшон — три свиристели еле свистели — про покупки, про покупки, про покупочки свои — Клара у Карла украла — быка бела губа была тупа — перепёлки пять перепелят — за руку Греку цап!

— А где именно у него рот? — спросила Алиша у Розового Куста, стараясь не обращать внимания на сарафанный аккомпанемент.

— Кажется, где-то снизу, — смущённо ответил Розовый Куст, кокетливо расправляя негустые листочки ниже талии.

— Да здравствуют шипы Алиши! — принялся трибунно скандировать вошедший во вкус Сарафан. — Да здравствует яблоко Архимеда! Да здравствует ванна Ньютона!

— Вы не поделитесь со мной одним из шипов? — обратилась Алиша к Кусту. — Он всё выворачивает наизнанку. Я хочу сделать ему прищепку для рта.

— Нет! Нет! — запротестовал Розовый Куст и отодвинулся.

— Нет-нет-нет! — подпели Бутоны и наглухо закрылись.

— У меня только три шипа, и все они на строжайшем учёте! — Розовый Куст тут же выпустил все три шипа, и даже лицо его заострилось и приобрело встревоженно шипастое выражение. — Если я лишусь шипов, то стану таким же уязвимым, как ты! — взволнованно объяснял Розовый куст, настороженно рассматривая Алишу. — И тогда меня изорвут на веник к празднику мёртвых цветов, который так любят каменные женщины, полагающие, что они не каменные, а цветочные! А потом… — Розовый Куст перешёл на срывающийся шёпот: — А потом, полюбовавшись минуту, моих красавиц поставят умирать в одиночестве в тесную вазу, где обязательно забудут менять воду! — и он ещё сильнее разволновался и отодвинулся: — Нет, Алиша!

— Нет-нет-нет! — из глубины сжатых лепестков подпели Розовые Бутоны.

— И ещё раз: нет! — решительно повторил Розовый Куст. — Я готов сделать для тебя всё, что угодно, только не проси у меня шип!

— Выходит, настоящая живая красота должна быть с шипами? — озадачилась Алиша.

— Конечно! — безоговорочным тоном подтвердил Розовый Куст.

— Да-да-да! — затянули высоким хором Розовые Бутоны.

Алиша посмотрела на свои руки, затем потрогала лицо, и ей стало невыносимо грустно:

— У меня нет шипов. Значит, я — некрасивая.

— И действительно, — засомневался Розовый Куст, ещё пристальнее рассматривая Алишу. — Почему у тебя нет шипов?

— Не знаю, — ответила Алиша. — С тех пор, как меня создали, я всегда была такой.

— У тебя точно никогда не было шипов? — уточнил Розовый Куст.

— Никогда.

— Да-да-да? — завели свою арию Розовые Бутоны.

— Странно, — удивился Розовый Куст. — Наверное, тот, кто создавал тебя, совершил ошибку.

— Да здравствуют создатели, совершающие ошибки! Да здравствуют ошибки, приводящие к великим открытиям! — опять включился на всю громкость неугомонный Сарафан.

Тем временем Розовый Куст, расстроенный несправедливостью, которую допустил создатель Алиши, запрятал шипы под листья, подвинулся к ней поближе и тоном заговорщика произнёс:

— Зайди в цветочную лавку, — на этих словах Розовый Куст кивнул в сторону отплывающей далеко вниз городской улицы, где на одном из зданий распускался неоновой иллюминацией стеклянный букет цветочной вывески. — Возьми у них шипы. Иначе тебя тоже оборвут к празднику.

Алише вовсе не хотелось оказаться оборванной! Тем более — к празднику! А ведь сегодня был именно праздник! 22 мая! День Весны-Лета!

И Алиша, не раздумывая, поспешила вниз — к подножию растущего вместе с её Домом холма — в магазин с надписью «Живые Цветы».

— Только не бери слишком много! — заботливо прокричал вдогонку Розовый Куст, когда Алиша уже почти спустилась. — Перебарщивая с шипами, мы рискуем превратиться в шиповник!..

— Да! — не оборачиваясь, крикнула в ответ Алиша.

— Да-да-да!.. — долетела с вершины холма, укутанного прозрачной дымкой пара, едва уловимая песенка Розовых Бутонов.

Глава 7. Шипы

 
Алиша быстро спустилась к подножию холма, образовавшегося под Домом, увеличивающимся в волшебном тумане.

Городская улица, теперь упиравшаяся в холм, была всё так же безлюдна.

Алиша пересекла мостовую и открыла стеклянную перезвончатую дверь, зазывно расположившуюся под причудливой вывеской «Живые Цветы».

— Ди-линь! Ди-линь! — приветственно запели бубенцы, привязанные к дверной ручке.

— Ди-линь-динь-динь! — отозвалось изнутри эхо.

Алиша оказалась в пустой норе-комнате, вытянутой вглубь от двери и узкой, как коридор административного здания.

Внутри не пахло: ни цветами, ни жизнью. В этом стерильном помещении вообще ничем не пахло.

Осматриваясь, Алиша тщетно пыталась обнаружить в едва освещённой безоконной внутренности столь приветливого снаружи здания, хоть какие-то признаки жизни цветочной лавки. Однако, сколько Алиша ни напрягала глаза, она не могла разглядеть ничего, кроме выкрашенных в скользящий тон свежего яичного белка идеально ровных стен, пола и потолка.

Здесь не было ничего, подтверждающего, что эта пустая комната является торговой точкой: ни витрин с заманчивой разносортицей товара, ни прилавка с рулончиками разноцветных ленточек и блестяще-шелестящей упаковочной бумаги, ни стрекочущего электронными цифрами кассового аппарата, ни привычной для любого магазина пёстрой рекламы, ни даже намёка на присутствие обслуживающего персонала.

Здесь не было ничего.

Алиша повернулась, было, обратно к выходу, уже прикоснулась к гладко-холодной стали дверной ручки, потянула её на себя, вызвав новый переливчатый бубенцовый всплеск, как в этот момент едва расслышала позади нарастающие мужские голоса.

— Скорее! Скорее! — донёсся перекликающийся шёпот, стремительно приближающийся из затемнённой глубины магазинного брюха.

— Она не должна так уйти! — ворковал один голос.

— Да! Нельзя отпускать её с пустыми руками! — щебетал другой.

Оглянувшись на звук голосов, Алиша увидела двух, странно выскользнувших из ниоткуда, одетых с иголочки по форме «белый верх — чёрный низ», идеально выбритых, отглаженных и начищенных, подтянутых мужчин среднего роста.

У первого, а на вид ему было около пятидесяти лет, оказалась лысая до отполированного блеска голова. На его левом мизинце сияло серебряное кольцо-скарабей, а к левому карману накрахмаленной бязевой рубашки был прищеплен бейдж с надписью «Администратор».

Второй, двадцатилетний юнец, имел длинные, ухоженные, гладко спадающие до плеч, густые русые волосы. На шнурке, свисающем с правого нагрудного кармана, у него красовался бейдж «Продавец-Консультант», а на безымянном пальце правой руки — серебряный квадратный перстень с четырьмя самоцветами по углам и одним крупным в середине.

Однако эти двое были настолько похожи, что если бы не разница в возрасте и причёсках, то различить их Алиша смогла бы только по опознавательным табличкам, или по кольцам, которые показались ей слишком знакомыми, или по голосам…

«Сегодняшний день удивительно богат на близнецов» — подумала Алиша.

Она вспомнила: близнецовые лица домов, провожающих её близнецовыми взглядами; и близнецовую плитку мостовой, уводящей её вдаль от близнецового окна; и близнецовые облака, качающие на своих спинах солнце; и близнецовые спиральки каменно-песочной дорожки вокруг загадочно многоликого Дома; и близнецовые розовые бутоны на близнецовых ножках с близнецовыми шипами… А теперь — эти близнецовые стены магазина, выпустившие из себя этих близнецовых персонажей…

— Они не близнецы, — опасливым шёпотом поёжился Сарафан, уловивший мысль Алиши.

Он прижался к её ногам плотнее, пряча их от уже совсем приблизившихся и окружавших хозяйку чужаков.

— Может, уйдём? — ещё тише шепнул Сарафан. — Мало ли, что у них на уме?..

Но на этот раз Сарафан, везде раньше времени сующий любопытный подол, опережая своим крикливым ртом все важные и неважные события, опоздал.

К двери уже подскочил длинноволосый юнец.

— Мы рады приветствовать вас в нашем магазине! — защебетал Продавец-Консультант и распахнул руки в стороны, легонько выталкивая дверную ручку из ладоней Алиши.

Дверь магазина «Живые Цветы» с шумом захлопнулась, отрезала гостье путь к выходу и оставила лишь рассеянную полоску солнечного луча, пробившегося внутрь сквозь толщину рифлёного дверного стекла.

Помещение тут же начало заполняться густым электрическим светом, льющимся из маленьких круглых плафонов, частыми рядами засеянных на потолке, усыпанном в междурядьях ажурными тонкокрылыми гипсовыми лепестками.

— О, какие гости! — обходя вокруг Алиши, заворковал Администратор, и близнецовые лица торговцев зафиксировались в таких сахарных улыбках, будто Алиша была единственным покупателем, зашедшим сюда за много лет.

— Проходите внутрь! — пригласил длинноволосый Продавец-Консультант.

— Проходите! — настойчиво повторил лысый Администратор.

— Только сегодня, и только для вас: акция «Три — в одном!» — Продавец-Консультант звонко отрапортовал рекламный слоган, отскакивающий от языка хрустящей карамелькой, и подхватил Алишу за правый локоть, разворачивая её от двери.

— Покупаете один товар — получаете в подарок ещё два! — и Администратор цепко схватил долгожданную гостью за левый локоть.

С акцией было более-менее понятно. Такие «фишки» Алиша раньше встречала в бесчисленных лавках, заболотивших всё людское пространство жизни. Но откуда могли появиться эти двое, и что они собирались продавать ей в сакральной пустоте своего заведения, Алиша не понимала.

Впрочем, времени на размышления ей никто не оставил, и, увлекаемая настырными торговцами, Алиша мгновенно очутилась в центре пустого периметра.

— Что будете брать? — хором спросили лавочники, рассматривая Алишу, как диковинку: от пят — до макушки.

— Мне нужен шип, — ответила Алиша, в полной растерянности обводя глазами пустые стены, и уточнила: — Один.

— О! Вас интересуют шипы? — услужливо переспросил длинноволосый.

— Какой изысканный вкус! — подхватил лысый.

— Мы с удовольствием выберем для вас самый лучший шип!

— У нас широчайший выбор шипов!

— Только у нас, и нигде больше!

— Покупаете один шип — получаете два в подарок!

И они наперебой принялись быстрыми, ловко отрепетированными движениями выкатывать из длинных боковых стен, тщательно замаскированные ранее, встроенные ящики-стеллажи застеклённых витринных полок с аккуратно разложенным шипованным товаром, украшенным бирками ценников.

— Шипованные собачьи ошейники, намордники и поводки!

— Домашние!

— Для променада!

— Для романтического свидания!

— Для светского выхода!

— Никакой штамповки и подделки! Только уникальные — от самых престижных брендов!

— А если угодно, молодые дизайнерские марки и ручная работа самобытных мастеров!

— На любой вкус, цвет и запах!

— Предпочитаете шипы на кожаной или силиконовой основе?

— Хотите пройти в примерочную?

— Или будем подбирать на глаз?

— Или просто по размеру?

— Вам какой размер упаковать?

— «Эс»?

— «Эм»?

— А может быть — «Эль»? — сами с собой, не обращая внимания на Алишу, рассуждали торговцы, продолжая суетливую демонстрацию товара.

— Нет! — перебила их Алиша.

— Вы правы! — защебетал Продавец-Консультант. — Не «Эль»!

— Ну, конечно! Какой «Эль»? — заворковал Администратор. — «Эль» вашей собаке скоро будет маловат! Вам нужен «Эм»! Правильно! «Икс Эм»!

— Но, у меня нет собаки! — возразила Алиша, уже начиная нервничать.

— Как же так? Почему нет? — переглянувшись, в два голоса удивились лысый и длинноволосый.

— Мы же точно знаем, что в вашем доме есть собака! — воскликнул Продавец-Консультант. — Причём из самых, что ни на есть, породистых: специально выведенных. Можно сказать, королевских…

— Удивительно, как она умудряется уживаться с котом? — всплеснул руками Администратор. — Впрочем, нет ничего удивительного, когда: и собака, и кот — королевской породы!

— Нет! — запротестовала Алиша. — У меня нет: ни собаки, ни кота!

— Позвольте, барышня, — возразил лысый, преграждая ей путь к отступлению: — Мы точно знаем, что в вашем доме есть: и собака, и кот! Но, если вам сей факт неизвестен, то это ещё ровным счётом ничего не означает. Как говорят господа юристы: незнание не освобождает от ответственности!

— У вас есть: и собака, и кот! — подтвердил длинноволосый, ещё больше вселяя в Алишу неуверенность.

— Да-да, барышня! — широко улыбаясь, продолжал лысый. — И вам крупно повезло, что вы зашли именно к нам! Вашим домочадцам непременно понравятся наши шипы! Подарите им радость!

— Шипованные игрушки для кота! — тут же принялся демонстрировать товар с очередного стеллажа длинноволосый.

— Налобные — венчиком! Терновые!

— Наручные — с циферблатом! Золотые!

— Нагрудные — со звёздами! Серебряные!

— Интерьерные: бюстом и в полный рост! Бронзовые!

— И резиновые автомобильные!

— Постойте! — смущённо произнесла Алиша. — Мне нужен живой шип.

— Конечно, конечно! — близнецово переглянулись Продавец-Консультант и Администратор, продолжая манипулировать встроенными в стены витринными конструкциями. — Живой шип! Как же мы сразу не догадались?! Сейчас устроим! Не извольте беспокоиться!

Меньше всего на свете Алиша любила шопинг и назойливых продавцов, от липкости которых её голова делалась пустой как сахарная вата, а ноги наполнялись чугунной тяжестью и отказывались слушаться. И если Алиша захаживала раньше в магазины по необходимости, то при встрече с продавцами у неё обычно напрочь атрофировалось любое желание совершать покупки. Ведь все продавцы всех магазинов всегда вели себя как близнецы, свято соблюдающие неписаный кодекс лавочника, включающий главное правило захвата и трансформации:

«Каждого посетителя случайно (неслучайно) оказавшегося в подконтрольной зоне работника торговли, требуется: незамедлительно взять на абордаж с целью последующей трансформации в счастливо мычащего покупателя.

Проводя операцию захвата, крайне важно: не реагировать на явные или скрытые признаки сопротивления у трансформируемого и не проявлять жалость.

В процессе трансформации: удерживать, но не держать.»

Алиша уже хотела бежать прочь из этого странного магазина, подальше от этих приторных улыбок, от мельтешни ненужного ей товара. Бежать отсюда — из замкнутого глухими стенами царства услужливой торговли — на воздух! На мостовую! На холм! К многоликому дому! К себе!

И она непременно побежала бы, если бы не эта чугунная тяжесть в ногах…

В этот момент дальняя стена магазина вначале немного утопилась вглубь, потом зыбко качнулась вперёд, словно штора от летнего сквозняка, затем медленно, будто снимая защитную плёнку с кожи, поползла к потолку, открывая огромный — во всю стену — аквариум с тремя двухметровыми осетрами.

От неожиданности у Алиши перехватило дыхание, а внутри, под рёбрами, сжалась в комочек её вольная рыбка.

— Acipenser nudiventris! Лучший представитель семейства Acipenseridae! — гордо произнёс Администратор, поглаживая стекло аквариума вдоль туго набрякшего икрой брюха самой крупной рыбины. — Будете брать целиком или только спинной щиток?

— Или изволите срезать с него все пять щитков? — опасливо спросил Продавец-Консультант, облачаясь, поверх отутюженной элегантной униформы, в тяжёлый и длинный до щиколоток прорезиненный фартук.

— Но мне нужен шип, — в растерянности повторила Алиша. — Один.

— Всё верно! — воскликнул Администратор. — Шип! Живой! Один! Как и заказывали! У нас — только отборный. Азовский. Каспийского нынче добывать опасно. Регион нестабилен. Черноморского — не держим. Экологически вреден. Нет, нет! Не сам Шип, но название… Уж, больно черно.

— Поставки Аральского краснокнижника тоже не осуществляем, — подхватил Продавец-Консультант.

— Хорош был — безусловно!

— Был, да весь сплыл!

— Хватит! — возмутилась Алиша. — При чём здесь рыба? Мне нужен шип!

— Всё верно! Шип! — защебетал Продавец-Консультант, уже успевший, после фартука, натянуть на себя высокие рыбацкие сапоги и длинные резиновые нарукавники.

— Однако позвольте всё же уточнить: вам рыбину целиком или только спинку? Распотрошить? Или предпочитаете, чтобы вам доставили его на дом живёхоньким, а там уже — сами? — перешёл на сладостный тон Администратор: — У нас идеальная служба доставки. Работает, как часы.

— Итак, к какому времени вам доставить Шипа? — и Продавец-Консультант вынул из кармана рубашки карандаш, записную книжку и приготовился зафиксировать заказ.

— Мне не нужна рыба! — твёрдо сказала Алиша. — Мне нужен шип! Один.

— То есть, рыбу вы брать не будете? — возмутился Администратор.

— Нет!

— И даже икорку не возьмёте? — загадочно улыбнулся Продавец-Консультант. — В ней будет не меньше ведра!

— Нет!

— О, тогда мы сейчас же срежем для вас шип с Шипа! — услужливо наклонился к выросшему из пола массивному разделочному столу лысый Администратор. Он засуетился вокруг, аккуратно вынимая из столовых внутренностей и раскладывая по железной столешнице топоры и длинные ножи с отточенными лезвиями.

— Но в этом случае вам придётся заплатить за всю тушку, — уточнил длинноволосый Продавец-Консультант. — Потому что без шипа Шип долго не протянет и, скорее всего, завтра же погибнет сам, испортив нам весь аквариум.

— Мы не можем позволить себе понести такие неоправданные убытки! — строго сказал лысый, и ласково пояснил: — Вы поймите нас правильно, падаль покупать не станут, а у нас всё-таки бизнес.

Администратор достал откуда-то снизу самый длинный нож с саблевидным лезвием и равнодушно указал им на Шипа:

— Может, изволите его прирезать сами?

Шип в испуге отплыл к дальней стенке аквариума и залёг там почти на дне, безуспешно пытаясь скрыть долговязое шипастое тело в веточках редких тонкобородых водорослей. Остальные две рыбины, почувствовав опасность, тут же последовали его примеру. От их резкого перемещения, всколыхнувшего слой донного ила, вода в аквариуме помутнела и мягкой пеленой прикрыла тела шипов от трёх пар глаз, смотрящих на них сквозь толстое стекло.

— Нет! Постойте! — вскрикнула Алиша, схватив Администратора за руку. — Мне нужен был всего лишь шип! Один маленький шип! Такой, как у Розового Куста! Но если для этого нужно убить Шипа, то я обойдусь без шипов! — и Алиша решительно встала между ледяным холодом разделочного стола и аквариумом.

— Как вам будет угодно, — улыбаясь, в два голоса ответили администратор и продавец. — Ваши желания — закон!

На этих словах разделочный стол, с разложенными вдоль левого края орудиями для шипастой экзекуции, начал быстро сворачиваться.

— А может…, — тоном заговорщика произнёс Администратор, когда стол уже полностью скрылся в подполье магазина.

— Нет! — перебила его Алиша, разворачиваясь к двери. — Мне не нужно никаких шипов.

Алиша помнила, что нет ничего более отрезвляющего настырных торговцев, чем ледяной отказ, произнесённый с твёрдой сталью осознанной уверенности. И на этот раз волшебное слово «нет» сработало безоговорочно. Служители царства торговли послушно расступились, открывая Алише путь к столь желанному выходу.

— Может, всё-таки, возьмёте игрушки для кота? Вдруг он захочет побаловаться? — провожая Алишу, тепло улыбаясь, спросил Продавец-Консультант, когда они проходили мимо стеллажей с товаром для кошек и собак.

— Нет.

— Или хотя бы ошейник для собаки? Чтобы она не вырвалась из-под контроля, — уже у двери задал контрольный вопрос Администратор.

— Нет! — ещё раз твёрдо сказала Алиша и открыла дверь.

С улицы хлынул ослепляющий солнечный свет, а в ответ из глубины магазина «Живые Цветы» донёсся едва слышный всплеск воды в аквариуме.

— Впрочем, — Алиша приостановилась в дверном проёме, — сколько у вас живых Шипов?

— Три! — хором выдали лысый и длинноволосый.

— И на них распространяется акция?

— Конечно! Только — для вас, и только — в нашем магазине! — воскликнул Администратор.

— Берёте одного Шипа — получаете в подарок ещё два! — радостно напомнил об условиях акции Продавец-Консультант.

— Я беру одного. Живого. С доставкой, — произнесла Алиша и вдохнула полной грудью свежесть втекающего в двери воздуха.

— Когда изволите заказать доставку? И куда? — опять взялся за карандаш Продавец-Консультант.

— Сейчас. Доставьте Шипов живыми. И выпустите в озеро у дома на холме.

— Вы хотели сказать: в море у дома на горе? — уточнил Администратор. — Не извольте беспокоиться!

Алиша не желала больше спорить с этой парочкой. Нравится им называть: холм — горой, а озеро — морем. Пусть называют.

— Сколько с меня за Шипа? — спросила она, пытаясь нащупать в кармане деньги.

Однако в кармане не было ничего, кроме маленького ключика, тёплого от долгого соприкосновения с телом сквозь тонкость Сарафана.

— С вас?! — в два голоса удивились Администратор и Продавец-Консультант. — Вы всерьёз хотите заплатить?!

— Да, — смутилась Алиша, понимая, что платить ей в действительности нечем. — Я же покупаю у вас Шипа. Одного. А двух получаю в подарок. То есть забираю у вас всех трёх Шипов. Но я должна заплатить за первого.

— Что вы! Как можно! — строго переглянулись торговцы. — Вам нельзя платить в нашем магазине! Вы уже итак довольно много заплатили. Нет-нет! Ни в коем случае!

— Почему — нет?

— Вы здесь хозяйка! — прозвучало хором в ответ.

Новость оказалась для Алиши ещё большей неожиданностью, чем всё, что происходило в этом странном заведении ранее.

При её нелюбви к магазинам, она ни за что не стала бы заниматься торговлей! Даже в угоду нахлынувшей моде, что уже само по себе невероятно, потому что она никогда не шла в ногу с толпой. А если бы ей пришло в голову открыть собственное дело, то она наверняка нашла бы что-нибудь гораздо более увлекательное, чем становиться перекупщицей-лавочницей, считывающей слюнявым пальчиком барыши.

— Вы что-то путаете! — возмутилась она.

— Нет-нет! — запротестовал Администратор. — Это вы всё время пытаетесь нас запутать.

— Неужели вы действительно ничего не помните? — сочувственно посмотрел на неё Продавец-Консультант.

Алиша и действительно ничего подобного не помнила.

— Почему ваш магазин называется «Живые Цветы»? — спросила она, пытаясь вывести мутную парочку на чистую воду.

— Потому что мы сохраняем цветам жизнь, — ответил длинноволосый.

— Но где же сами цветы?

— Позвольте, — вклинился лысый, — с тех пор, как вы купили все цветы, у нас не осталось выбора. Мы вынужденно перепрофилировали цветочное заведение в зоомагазин.

— Я выкупила у вас все цветы? — удивилась Алиша.

— Конечно! — подтвердил Администратор. — Вы заплатили за все луковицы гладиолусов!

— Когда?!

— Когда дом ещё только планировался к постройке, — ответили они хором.

— И земля ещё не была: ни горой, ни холмом, а была лишь ровным пустырём, заросшим бурьяном, — добавил длинноволосый.

— И вода ещё не была: ни морем, ни озером с чистыми родниками, а застаивалась в грязной луже, — добавил лысый.

Да. Теперь Алиша смутно припоминала, как приходила проконтролировать строительство дома. Тогда, вместо ожидаемого буйства работ, она обнаружила…

Но это было совсем в другой жизни. Тогда она вовсе не была Алишей… И всё это до мельчайших подробностей она вспомнит позже…

А сейчас…

— А другие цветы? — осторожно спросила она. — Почему я не купила другие цветы?

— Кроме вас и гладиолусов, у нас цветов не было, — замотали головами торговцы.

— И много гладиолусов я купила? — продолжала допытываться Алиша.

— Все луковицы.

— Вы уверены, что это была я?

— А кто же?! — хором воскликнули сотрудники магазина. — Вы — наш единственный посетитель!

— Странно. Ничего не понимаю. Когда я была здесь?.. Откуда у меня этот магазин?.. Почему я выкупила все гладиолусы?.. Зачем мне столько гладиолусов?.. — бормотала Алиша себе под нос, отходя от магазина.

— Вы тогда сказали, что вам нужно защитить живот! — донеслось ей вслед из дверей.

Уже перейдя мостовую, Алиша подняла глаза вверх и увидела, как вырос её холм, вздымаясь над городом горним животом с заострённой крышей Дома на пупке-вершине.

— Живот… Живот… — вслух думала Алиша. — Да. Мне нужно защитить мою икру, — и она ускорила шаг.

Глава 8. КамеИнь Памяти

 
У подножия горы, на месте, где городская мостовая врастала в узкую предгорную луговую полоску, плавно переходящую в пологий склон, Алиша споткнулась о небольшой, поросший мхом валун, прикрытый бархатной травянистой ширмой.

Она попыталась обойти его, но через шаг тот же камень снова оказался у её босых ног. Однако теперь вокруг валуна, укутанного бурым мелким пушком, уже была рассыпана горстка небольших пятнистых камешков размером с перепелиное яйцо.

Алиша ещё раз попробовала обойти валун, но через шаг он вновь оказался под ногами, а камешков-яиц, подпирающих его покатые бока, стало значительно больше.

В третий раз Алиша не решилась его обходить, а просто перепрыгнула. Но настырный камень тут же вновь оказался перед ней, а мелкие камешки, насыпанные вокруг старшего, сделались вдвое крупнее прежнего.

— Что за история с икрой? — донеслось откуда-то изнутри.

Задумавшись, Алиша присела на преградивший путь камень, подняла один из небольших камешков и, перекладывая его из одной ладони в другую, нагревая своим теплом, попробовала сковырнуть защитную плёнку памяти.

К горлу тут же пополз приторно-скользкий тошнотворный комок.

Сколько выпотрошенных детёнышей шипов она съела или, не съев, отправила в мусорный контейнер? Сотни тысяч? Десятки миллионов? Сколько рыбы было зарезано ради этой икры?

Она не ела икру много лет. С тех пор как…

***

Алиша шагнула внутрь шумного, бурлящего водоворота мыслей, идущих из матрицы памяти, и провалилась в другое измерение.

Она сжалась в маленькую девочку и оказалась в просторном квадрате кухни-столовой в родительском доме.

Эта девочка, с нелепо торчащими косточками и одуванчиком непослушных волнистых волос, была очень худым, тщедушным ребёнком, постоянно подхватывающим болячки: то ангину, то простуду, то воспаление лёгких. Все дети — как дети. А она — прозрачная, шатающаяся на ветру девочка-доходяга, которую, как подшучивали вокруг, можно было при необходимости спрятать за швабру, если бы не одуванчик на голове.

И что только ни делали обеспокоенные родители, чтобы ввести в её слабенький организм очередную инъекцию здоровья! Они отпаивали её витаминами и рыбьим жиром, ежегодно вывозили к морю за ультрафиолетом, тягали по шумным оздоровительным лагерям и нудным санаториям. А ей — всё, как с гуся вода!

Но однажды кто-то из добрых людей посоветовал отцу кормить дочку икрой.

С тех пор в холодильнике всегда была чёрная икра в трёхлитровой стеклянной банке, которая стремительно приобрела для девочки статус заклятого врага.

В то время слово «икра» не вызывало у девочки никаких ассоциаций с рыбой, а была лишь совокупностью маленьких чёрных шариков для пытки своенравных детей. На её вкус икра была совершенно отвратительной: скользко-солёной, пахла чем-то странным и липла к зубам.

Почему-то взрослые поедали её чёрную ненависть с нескрываемым чувством блаженства, растекающегося по лицам. Однако им эту съедобную радость подавали лишь к праздничному столу. И девочка ждала праздников больше, чем взрослые, и гораздо сильнее, чем другие дети! Ведь в праздники её деликатно освобождали от икорной повинности, чтобы своими тошнотворными гримасами она не портила аппетит многочисленным гостям, собиравшимся в родительском доме.

Её пытка оказалась будничной.

Ежедневно, приходя с работы, отец вызывал её из детской в столовую.

— Ты ела сегодня икру? — звучал строгий вопрос отца.

— Да, — отвечала она, пряча глаза.

На этих словах он открывал холодильник и подозрительно смотрел на банку:

— Сколько?

— Много, — прятала она глаза ещё глубже.

— Садись за стол! — командовал отец, доставал из шкафа глубокую тарелку, с горкой заполнял её икрой, ставил перед дочерью, и протягивал большую ложку. — Ешь.

Девочка просила хлеба.

Вначале его давали.

Тогда она мазала на большой кусок хлеба несколько икринок и демонстративно съедала. Мол, видишь, папа, я делаю всё, как ты сказал: ем эту ужасную икру. Затем она брала ещё один кусок хлеба и проделывала то же, что и с первым. Набив живот хлебом, она начинала ныть, что объелась, уверяя: больше в её лопающееся пузико ничегошеньки не полезет. Девочку щадили, выпускали из-за стола, а почти не тронутая икра из тарелки перекочёвывала обратно в банку.

Вскоре отцу надоели эти проделки, и хлеб к тарелке с икрой ей перестали давать вообще.

Отец садился рядом и смотрел, как она ест. Дочь вынуждена была ковырять ложкой в чёрном месиве и давиться, делая вид, что действительно ест.

Несколько месяцев, а может быть лет, все её вечера, в те дни, когда отец возвращался рано, проходили за просиживанием перед тарелкой с икрой. Иногда процедура поедания икры затягивалась на часы. Девочку уже давно тошнило от мысли об икре! И она бежала в кровать, выключала свет и притворялась спящей, как только слышала бурчащий звук мотора у ворот и стук открываемой калитки.

Икра в банке сохла и портилась, её отправляли в мусор, девочка вздыхала с облегчением, но на следующий день в холодильнике появлялась новая стеклянная трёхлитровая банка.

Кроме икры в доме не переводилась рыба. Отец загружал её в холодильник крупными кусками. В их доме эту рыбу называли «красной». Девочка не понимала, почему рыба, у которой нет костей, зато есть толстая скрученная спираль и сочное бело-жёлтое «мясо», называется «красной».

— Хочешь узнать, как выглядит эта рыба целиком? — однажды спросил отец.

Конечно! Она очень хотела.

Во дворе появилось страшное чудовище.

Его сбросили на широкий рукав полиэтиленовой плёнки, специально расстеленный поверх гладкого полотна зацементированной дорожки, ведущей от калитки к крыльцу.

Пока родители разбирали на кухне сумки с другими отцовыми покупками, девочка сидела у окошка, опасливо наблюдая за существом, преградившим ей путь к выходу из дома.

Огромное серое чудо-юдо лежало за окном, чуть приоткрыв беззубый рот под длинным заострённым носом. Вдоль всей шершавой двухметровой спины существа торчал ряд острых зубцов-треугольников; а на боках, по обеим сторонам, шли двойные дорожки с чуть меньшими зубцами.

Нельзя сказать, что чудовище было очень страшным. Девочку от него защищали: высокий фундамент, оконное стекло и папа, который был где-то рядом в доме. А когда папа рядом, девочка вообще ничего не боялась. Ну, может, только икру…

Но необычным — это лежащее во дворе существо — было определённо.

Чтобы зубы росли не во рту, а на спине, такого девочка ещё никогда не видела!

— Один, два, три, четыре, — начала девочка считать острые клыки на теле чудовища, зажимая по очереди пальчики; но всякий раз пальцы на обеих руках прятались в кулачок гораздо раньше, чем заканчивались спинные зубы чудища.

Очередную попытку счёта сорвала калитка. Она приоткрылась, и во двор заглянула седовласая голова в выцветшем, не по погоде тёплом, платочке.

Соседка баба Дуня отличалась назойливо-приветливым характером и бульдожьим носом. Он был так сильно сплюснут на переносице, что от самого носа оставался только картофельный обрубок с широкими ноздрями.

Взрослые поговаривали, что такой экзотический нос был выдан бабе Дуне в награду за бурную молодость. При этом упоминалось непонятное слово «сифилис». Это слово, по всей видимости, было слишком страшным, потому что его всегда произносили шёпотом, прикрывая рот рукой и оглядываясь по сторонам.

Тем не менее, даже при отсутствии носа, баба Дуня считалась в округе главной разносчицей инфекции любопытства.

«Ничего странного, — подумала девочка, заметив безносую голову в проёме калитки. — Выходит, всякое на свете бывает. Вот у бабы Дуни — нос внутри, а у чудища — зубы снаружи.»

Однако чудище произвело на бабу Дуню неизгладимое впечатление.

— Йопть! — взвизгнула в испуге баба Дуня, тут же захлопнула обратно калитку, и понеслась по улице с душераздирающими криками: — Ой-ёй-ёй! Ай-яй-яй! Крокодил! Люди! Люди, помогите! Крокодил!

Добежав до середины их маленького тупикового переулочка в десять домов, она обессиленно свалилась на лежащее вдоль дороги бревно, обтёсанное сверху и приспособленное местными под лавку-завалинку.

— Люди! Эт, чё ж такое творится! Конец света, люди! — продолжала голосить баба Дуня. — Крокодил! У Володьки — посередь двора — крокодил! В хату ползёть! Люди!!!!!

Как выяснилось через минуту, крокодил оказался для соседей гораздо интереснее, чем ночное рядовое происшествие с топором.

В ту ночь вечно пьяный сосед Федька в очередной раз гонялся с топором за Зинкой — его исхудавшей и осунувшейся от бесконечных нервотрёпок женой, которая при каждом подвернувшемся случае голосила, что уйдёт от этого алкаша, но никогда не уходила.

Народ, наблюдавший из окон, пытался угомонить попахивающий кровопролитием цирк, покрикивая на Федьку, но на улицу никто выйти не решался. Мало ли что взбрендит белогорячечному Федьке, когда у него в руках топор?

Так и бегали кругами, нещадно матеря друг друга, Федька и Зинка, пока не разбудили своим буйством отца девочки. Он вышел и спокойно въехал мертвецки пьяному Федьке в плечо.

Федька не удержался на ногах, упал, а Зинка связала ему ноги и оставила лежать в палисаднике до утра, пока проспится.

Наблюдатели засунули головы обратно в форточки и долго обсуждали в своих закутах Зинку: мол, сама наливает Федьке водку, а потом провоцирует безбашенного мужика на концерты.

Утром баба Дуня, сидя на бревне-лавочке, на пальцах рассказывала ночную историю полуглухому Казаху.

Этот старик давным-давно поселился в доме напротив, переехав в здешние края из Казахстана, и к нему так плотно прилипло прозвище Казах, хотя он вовсе и не был казахом, что уже практически никто не задумывался: «А есть ли у Казаха имя?»

— Слышь, Казах, а ведь Федька этой ночью Зинку прирезал. Как пить дать! — и баба Дуня в душещипательных подробностях прокричала в ухо Казаху, что она самолично видела, как окровавленный с ног до головы Федька вынес в мешке разрубленное на куски Зинкино тело и сбросил в ближний овражек.

— Да… — скучая тянул Казах, покачивая головой. — И такое случается.

В общем, даже приукрашенные сплетниками, многосерийные представления Федьки и Зинки всем порядком поднадоели.

Но крокодил! Это было что-то новенькое.

На этот раз на истошные вопли бабы Дуни из всех окрестных домов выскочили соседи, впрочем, не решаясь полностью выйти за ворота, опасливо стояли в калитках.

— Что там, баб Дунь? — покрикивали они из своих убежищ.

— Володька притащил домой крокодила! — трясясь от шока и постукивая кулачком по бревну-скамейке, кричала баба Дуня: — Да, чё ж такое творится, люди?! Крокодил! Он жишь нас всех сожрёть!

— Федька! — закричали наперебой соседи. — Пойди, глянь! Что там?!

— Не пущу! — заголосила в ответ Зинка, преграждая мужу дорогу: — Феденька! Не ходи! Не ходи, Федь! Фе-е-е-дя-я-я!..

А что — Федька? Федьке — не страшно. Пьяному — море по колено. Федька взял любимый топор, с силой оттолкнул вцепившуюся в него Зинку, и пошёл.

Открывать калитку «страшного» соседского двора он не стал. Предусмотрительно пощупал ручку, проверив, что она плотно держится за внутренний рычаг, бросил топор и полез на забор.

Железный забор был гладким и высоким. На такой без подручных средств не залезешь. Федька подпрыгнул, ухватился руками за верхнюю планку, подтянулся что есть мочи и тут же свалился, лишь краем глаза успев заглянуть внутрь двора.

— И точно — крокодил! — завопил Федька и, забыв про брошенный топор, побежал обратно к своей калитке.

— Так я, жить, и говорю: крокодил! — сквозь одышку продолжала хрипло повизгивать на бревне баба Дуня. — Крокодил!

На шум вышли родители девочки. Узнав новость о «крокодиле», рассмеялись и пригласили всех желающих на экскурсию в «зоопарк».

Любопытство перебороло страх, и толпа хлынула во двор.

Не выдержала и баба Дуня. Принесла свой нос туда, где лежал «крокодил».

— Не крокодил это, баб Дунь! — успокаивал её отец девочки. — Смотри, у него даже лап нет!

— Мутант! Крокодил-мутант! — настаивала на своём баба Дуня, но уже не убегала, а, присев рядышком с «крокодилом» на вынесенный для неё табурет, внимательно вглядывалась в острый нос рыбины: — Ишь, ты! Крокодил-мутант…

— Эта рыбина называется шип, — рассказывал отец девочке, когда соседи разошлись по домам обсуждать новость. — Она — из осетровых. А появляется она, как и вся другая рыба, из икры.

— Той, что лежит в банке? — спросила девочка.

— Да, но из той икры уже никто не появится, потому что её забрали из рыбы для тебя.

— Па, почему я должна есть рыбьих детёнышей?

— Рыба отдаёт людям свою икру, чтобы у людей было здоровье.

— Но ведь, если у рыбы заберут всю икру, рыбы больше никогда не будет? — встревожилась девочка.

— Да, — ответил отец. — Если заберут всю.

— А если я стану здоровой, то моя икра останется в рыбе и родится?

— Да.

— Я обещаю, что съем эту банку с икрой, — сказала девочка. — Я буду здоровой. Только, пожалуйста, не привози больше: ни икру, ни «красную» рыбу. Пусть икринки станут рыбками и живут.

Вечером отец раздал соседям по увесистому куску рыбины: варить, жарить и парить «крокодила».

Сама же баба Дуня, так и не поверив в существование такой рыбы, брать кусок крокодила категорически отказалась и побежала по соседским переулкам с новостями о мутанте.

Утром девочка проснулась пораньше, вышла на кухню, сама положила себе в тарелку икру, взяла ложку и принялась есть.

За пару недель она честно доела всю банку.

Икра и осетрина в холодильнике больше не появлялись даже по праздникам.

***

— Зачем вы вырвали меня вопросом? Отпустите. Я ещё не закончила всё то, что должна сделать, — сказала Алиша, положила камешек в карман Сарафана и встала с валуна.

СОСТОЯНИЕ V. Рост

 
Глава 9. Гладь и Олусы

 
Взошедшие клювики гладиолусов опоясывали Гору, на голове которой возвышался чудесный Дом с Башней.

— Отчего ты так быстро растёшь? — спросила Алиша, ступая на Гору. — Чтобы дорога не оказалась лёгкой, или чтобы Дом поскорее поднялся над облаками?..

Гора ничего не ответила Алише, а лишь чуть выше приподняла склон, поросший пока ещё махонькими, стройно вытягивающимися к солнцу росточками.

Устремляясь наверх, Алиша старалась идти как можно аккуратнее, чтобы не примять молодую нежность гладиолусов; но тоненькие верхушки растений настырно лезли под ноги: вплетались между пальцами и влажно щекотали пятки.

Чем глубже входила Алиша в гладиолусовый строй, тем сильнее ощущалось, как поле растёт вместе с боками Горы: с каждым шагом цветочный пояс становился шире и выше.

Очень скоро гладиолусы доросли Алише до колен и обнажили облепленные бутонами шпажки. Ещё через несколько шагов растения коснулись пояса Алиши, по локоть упрятав её руки в набиравших силу листьях-мечах. Ещё через шаг гладиолусы поднялись до груди и зацвели всеми оттенками красного: пурпурным, алым и розовым.

«Если бы люди росли так же быстро, как эта Гора или эти Цветы, они пробегали бы своё детство за сутки, — думала Алиша, — или оставались в детстве навсегда…»

Вышла ли Алиша из своего детства, или только входила в него? И какое оно — настоящее детство? Может быть, только то, куда хочется возвращаться и возвращаться снова, или из которого не хочется уходить?

Но сколько человеческих детств нужно пройти душе, чтобы понять, что человеку надо жить так, чтобы детство сердца никогда не заканчивалось? Ведь, как нет мудрости — мудрее детского сердца, так нет в человеке и чистоты — чище той, что купается в глазах младенца.

— Есть детство сладкое, а есть вкусное, — размышляла Алиша. — И у каждого детства свой запах.

Сладкое детство пахнет тортом, конфетами и лимонадом.

А вкусное детство пахнет домашним: парным молоком с медовыми блинчиками и разноцветными цукатами; варениками с вишней, чей сок смешно растекается по подбородку; пышными ванильными булочками с корицей, вынутыми из жара печи и обжигающими пальцы и губы; настоявшимся ягодным компотом и холодным хлебным квасом, в который для резкости добавлены три изюминки; первой клубничкой с грядки и тутовником, оставляющим на теле и сарафане фиолетовые кляксы; а ещё янтарными веточками «муската» и лапками «дамских пальчиков» в дорожке виноградника, ведущей к саду с черешней и абрикосами, за которыми можно взобраться на дерево и целый день, перешагивая, гулять с ветки на ветку…

Детство Алиши было вкусным.

Алиша вдохнула запах Горы, и он откликнулся палитрой запахов её последнего детства.

Детство Алиши пахло вечной весной-летом: горчащим вкусом степной травы, которая щекочет нос и забивается в рот, когда весело кувыркаешься вниз по склону холма, на котором стоит дом; птенцами в ласточкиных гнёздах над дверью дома; приветственным гулом домашней пасеки, когда совсем близко подходишь к открытому улью, чтобы поздороваться с пчёлами; брачной скрипкой сверчка за ночным окном, сменяющейся под утро серебряными трелями птичьих колокольчиков; пьянящим духом цветущей акации, на которую прилетает соловей, чтобы петь о счастье для своей любимой; свадебной перекличкой лягушек, доносящейся от поросшего камышом извилистого русла маленькой речушки, что огибает холм снизу; утренним солнцем, когда оно ещё не набрало силу полуденного жара, и лучи его нежно, едва касаясь, трогают землю и всё живое…

— Детство у всех разное, и только солнце у всех детств одинаковое, — уверенно сказала Алиша. — И оно пахнет светом.

Алиша пыталась придумать слова, которыми можно было бы описать запах света, но так и не смогла подобрать ничего подходящего. Любой, даже самый яркий эпитет оказывался слишком тусклым в сравнении с тем, как именно представляла себе Алиша вкус, цвет и запах света.

На этих мыслях она вытянула руки вперёд, навстречу солнцу, зачерпнула в чашу ладоней света и тепла, поднесла полную солнцем чашку к лицу и с наслаждением умылась. Брызги солнечного света радостно рассыпались по щекам, по рукам, по волосам и по склону Горы; а гладиолусовый строй, напившись брызгами, подтянулся ещё выше и заиграл росинками ярче и звонче.

Солнце внимательно наблюдало за путешествием Алишиных мыслей. Оно улыбнулось, ласково погладило плечи Алиши и отправило ей в попутчики своего малыша.

Солнечный Луч запрыгнул Алише на макушку, осторожно сполз на нос, переместился на правую руку, потом спрыгнул вниз и побежал вприпрыжку впереди:

— Скорее, Алиша! Иди по моим следам!

Идти вверх по следам озорного Луча, который на каждом шагу, как из душа, поливал гладиолусы солнечными брызгами, было светло и забавно. Но, даже с его помощью, подниматься на Гору оказалось гораздо труднее, чем спускаться с того холма-пригорка, которым была Гора до Алишиного похода в магазин.

— Не торопись, Лучик! — крикнула Алиша. — Я не поспеваю за тобой!

Луч, не оглядываясь, быстро бежал вверх, ускоряя Алишу.

Её шаги становились короче, угол подъёма увеличивался, а дыхание учащалось. Подстёгиваемая скоростью Луча и желанием скорее добраться к Дому, Алиша достигла середины Горы; и только теперь она почувствовала, как утомилась.

Босые ноги принялись ныть, выпрашивая отдыха, и остальные части тела заегозили о том же.

«Ах!.. Если бы сейчас хоть на минутку прилечь…»

Только Алиша подумала об этом, как Гладиолусы всколыхнулись, задетые плащом перешагнувшего Гору Ветра, заботливо склонили шпажки с раскрытыми бутонами и покрыли своими мечами землю, образовав выстеленную многоцветием перину.

Алиша уже совершенно не удивлялась тому, что происходило с ней в этом волшебном мире. Слышат ли её Гладиолусы? Этого она не знала. Но то, что они чувствуют её, было столь же бесспорно, как и то, что Алиша была Алишей.

— Благодарю, — сказала Алиша Гладиолусам, легла в приготовленную постель, раскинула руки в стороны, обняла пальцами стебли-шпажки и закрыла глаза.

— Тишь да гладь, да божья благодать, — зевнул Сарафан засыпая.

Здесь было уютно, мягко и спокойно. Алиша почти сразу начала проваливаться в сон и уснула бы, если б не…

— Никто — услышала она одиночный тихий голос у правого уха.

— Никто. Никто. Никто. Никто. Никто, — тут же донеслась со всех сторон шелестящая разноголосая перекличка.

— Что? — переспросила Алиша, боясь пошевелиться, чтобы случайно не ранить Гладиолусы.

— Пока мы здесь, никто не придёт в твой дом с мечом в руках, — ответил Пурпурный Гладиолус, лежащий у правой руки Алиши.

— С мечом никто не сможет пройти сквозь нас, — пояснил Алый Гладиолус, что лежал у левой руки.

— Пока мы на груди Горы — Гора непобедима, — уверенно добавил Розовый Гладиолус над головой.

— Тому, кто попытается войти с мечом в руках, придётся сделать выбор: отдать нам свой меч или сражаться с нами до последней капли сока, — волнуясь, зашелестели все остальные Гладиолусы.

— Что, если он решит отдать вам свой меч? — спросила Алиша.

— Мы возьмём его меч и отпустим обратно с миром, — ответил Пурпурный Гладиолус.

— Что, если он решит сражаться с вами?

— Ему придётся стать одним из нас. Каждый, кто примет решение сражаться с нами до последней капли сока, на последней капле воткнёт меч в землю и станет Гладиолусом по своей воле, — ответил Алый Гладиолус.

— А без меча?

— Без меча он пройдёт, — ответил Розовый Гладиолус.

— Что, если он будет без меча в руках, но с мечом злого умысла в голове? — встревожилась Алиша.

— Тогда он пройдёт сквозь наш Огонь, но не сможет перейти Грань, — взволновались Гладиолусы.

— Что, если у него не будет меча в руках и злого умысла в голове, но будет почерневшее от боли сердце?

— Тогда он пройдёт сквозь Огонь и преодолеет Грань, но не пройдёт Воду, — ответил Пурпурный Гладиолус и приподнял макушку, бдительно озираясь вокруг.

— Что, если у него не будет меча в руках, не будет злого умысла в голове, и сердце его не будет чёрным от боли, но страхи сомнения будут владеть им?

— Тогда он пройдёт Огонь, преодолеет Грань, и Вода не оставит его на дне, но Пар не впустит его внутрь, пока Соль не очистит его Сердце, — добавил Алый Гладиолус и тоже приподнялся посмотреть: нет ли у подножия Горы чужаков с мечами в руках и недобрыми мыслями в головах.

— Никто не потревожит Дом, — подтвердил Розовый Гладиолус.

— Никто. Никто. Никто. Никто. Никто, — повторили остальные Гладиолусы.

— Ничего не бойся, — сказали Пурпурный, Алый и Розовый Гладиолусы. — Мы всегда на страже. А сейчас у тебя есть немного времени для принятия решения перед трудной дорогой.

— Мне тоже придётся сделать выбор? Почему? Ведь я пришла сюда без меча!

— Каждому, входящему на Гору, придётся сделать выбор и принять решение, — ответили Гладиолусы. — Отдохни под нашей защитой и прими решение. Но не задерживайся здесь надолго. Не забывай — ты должна прийти наверх в нужный час… Если не сможешь пройти Гладь, то Гора превратится в Олус.

Гладиолусы помнили день своего рождения и час до рождения. Они помнили, как отказались убивать. Гладиолусы помнили тот миг прошлой жизни, когда идущие на смерть гладиаторы отказались проливать последнюю каплю крови друзей. И память Гладиолусов, защищавшая Дом и Алишу, была сильнее любой внешней силы разорения, которая захотела бы проникнуть в этот благодатный горний мир.

Что может быть лучше чувства защищённости? Особенно, когда ты наиболее уязвим. Когда идёшь один, в неизведанное, по трудной дороге в Гору, которая живёт и растёт так же быстро, как, мчась скорыми поездами, мелькают мысли в твоей голове. Возможно, и детство бывает по-настоящему счастливым только из-за этого чувства защищённости? Когда можно уткнуться в тёплую мамину грудь или спрятаться за надёжную спину отца…

Чувство защищённости — это точка опоры, без которой невозможно не только идти вперёд, но даже стоять на месте. Без точки опоры есть только одна дорога — падение. Падение даже не в пропасть, ведь у каждой пропасти есть дно; а если есть дно, то есть и донная точка опоры, оттолкнувшись от которой можно выбраться из любой пропасти. Без точки опоры есть только одна дорога — падение в никуда.

Чувство защищённости — это точка опоры для принятия решения.

И защитный круг хранителей-Гладиолусов у подножия Горы — точка её опоры. Отправная точка, на которой способна удержаться Гора, вынашивающая в животе живой огонь нового Солнца.

Глава 10. Загадки Раз Творения

 
Небо над Алишей было сквозным и глубоким. Таким глубоким, что Алише казалось, будто лежит она не на Горе, а на склоне бездонной впадины зрачка вселенной, баюкающей в своей колыбели мироздание.

Иногда синева неба уплотнялась в белёсое кружево, сплетающееся в облака. Они медленно проплывали с запада, где у подножия Горы примостился городок, к востоку, где за головой Алиши уже разрасталась в тумане горная вершина.

Если внимательно смотреть на облака, то можно увидеть не только их контуры, но и лица. В детстве Алиша часто лежала на склоне холма, подпиравшего фундамент родительского дома, вглядывалась в причудливые формы облаков и раздавала им имена. Вот и сейчас…

«Это — двугорбое — Облако-Верблюд. Один. Это — с пышным хвостом — Облако-Белочка. Два. Это — с иголочками — Облако-Ёжик. Три. Это — с хоботом — Облако-Слон. Четыре. Это — с гривой — Облако-Лошадь. Пять.»

Именуя и пересчитывая облака, Алиша поняла, что над ней оказались все живые существа, которых она видела в природе или на картинках. А если бы Алиша смогла сейчас охватить взглядом всё небо и всю землю, она бы заметила, что у каждого живого облака, летящего нынче по небу, была пара.

— Эти — с оторванными головами — облака-люди, — произнесла Алиша. — Шесть.

Она попыталась пересчитать все безголовые облака. Но разве можно сосчитать в небесном море миллиарды маленьких безголовых облачков?

— А это — их растворённые в небе головы летят рядом… Семь.

Головы, летящие отдельно от тел, были живыми, но очень странными: у них не было глаз, в уши залетали маленькие пятнышки ещё не сформировавшихся облачных перьев, а рты выплёвывали тёмные кляксы тучек чуть большего размера.

Алиша попробовала охватить взглядом небо и обнаружила, что все вместе облака составляли единое большое Облако, чьё туловище было собрано из облачков-животных, а сарафан заполнялся облачками-людьми, их головами и тучками, рождающимися из голов.

Большое Облако имело облик человека, и, в отличие от других облачков-людей, на его шее держалась голова. Пока ещё не до конца сформированная, местами размытая, но всё же это была голова, у которой даже просматривалось лицо: лоб, глаза, нос, губы…

Большое Облако лежало в небе, загораживая спиной Солнце, и смотрело на Алишу, лежащую под охраной Гладиолусов на горном склоне.

— Привет! — сказала Алиша и махнула рукой большому Облаку.

— Привет! — ответило Облако и махнуло рукой Алише.

— Почему у тебя голова на месте, а у других облачков-людей головы оторваны? — спросила Алиша, рассматривая голову Облака.

— Сны раз творили головы, и головы растворились во снах, — ответило Облако, рассматривая голову Алиши.

Алиша почти ничего не поняла в ответе Облака, а потому уточнила:

— Значит, все внутри тебя спят?

— Пока спит Солнце, спят все.

— Но разве Солнце спит? — спросила Алиша, пытаясь рассмотреть Солнце сквозь розоватую от его сияния грудь Облака.

— Пока порознь: я и я, ты и ты, я и ты, он и он, он и ты, он и я, мы и они, — Солнце спит всегда.

Вместо ответа Алиша получила новую загадку и, пытаясь разгадать, задала новый вопрос:

— Почему твоя голова не растворилась? Она не спит?

— Спит в тебе — не спит во сне, — опять ответило Облако загадкой.

Алиша не понимала загадок Облака, а потому ещё сильнее озадачилась попыткой разговорить его, чтобы хоть что-то понять. Она чуть приподнялась в постели и оперлась на локоть, и Облако приподнялось в небесной кровати и оперлось на локоть. В груди Облака образовалась маленькая дырочка, в которую чуть проглянуло Солнце, внимательно наблюдая за происходящим сквозь прикрытые веки.

— Я — Алиша, — представилась Алиша Облаку. — А ты?

— Я — Облако-Алиша, — представилось Облако-Алиша.

— Ты — это я?

— Я — это ты, — ответило Облако-Алиша.

— Если ты — это я, то почему: ты — там, а я — здесь?

— Нас разделяет сила.

— Какая? — допытывалась Алиша.

— Та же сила, которая разделяет всех, кто внутри. Нас разделяет сила сна.

— Где эта сила?

— В тебе — я, во мне — я, — ответило Облако-Алиша новой загадкой.

— Значит, ты и я никогда не будем вместе? — озадачилась Алиша.

— Пока: я и ты, — никогда.

— А если не я?

— Вместе.

— Когда? — переспросила Алиша.

— Когда кусочки сарафана соединятся в цельное полотно сари.

Алиша посмотрела на свой Сарафан, пытаясь рассмотреть его кусочки, но сонный Сарафан был совершенно целым, если не считать того, что имел где-то дырочку-разрыв, через которую научился говорить.

И её Сарафан был совсем не похож на сари.

Алиша присела на гладиолусовой постели, и Облако-Алиша присело на постели неба.

— Почему ты копируешь меня? — спросила Алиша.

— Я — твои следы. Ты — мои следы. Так устроен раз творённый мир разорванного целого.

— Значит, мы — разорванные половинки целого?

— Разорванные половинки разорванных половинок целого, — ответило загадкой Облако-Алиша.

— Но разве правильно быть разорванным?

— Неправильно. Но в мире раз творения правильно только то, что неправильно. А неправильное — правит. Но есть сила, которая может всё исправить.

— Где та сила, которая сможет всё исправить?

— В Доме, — ответило Облако-Алиша.

Алиша посмотрела наверх, в ту сторону, где Гора поднимала на своём животе Дом, но ничего не смогла разглядеть за Облаком-Алишей, которое закрыло своим телом всё небо. Дом прятался за его головой, а скрытое за спиной Солнце выглядывало через дырочку на груди и ослепляло Алишу.

— Я иду наверх, и ты летишь наверх? — спросила Алиша, потирая ослеплённые глаза рукой.

— Да, — ответило Облако-Алиша и тоже потёрло глаза рукой.

— А другие? — решилась выяснить Алиша. — Другие, что летят с тобой, они тоже отражения тех, кто поднимается сейчас на Гору?

— Да, — ответило Облако-Алиша. — Все пойдут с тобой в новый Дом и в новые дома: и создания, и творения, и создания творений, и творения созданий…

— Даже те, кто без головы?

— Не иметь головы — не так страшно, как не иметь сердца. Пока нет сердца, у тела нет головы.

— Но разве бывает так, что нет сердца? — удивилась Алиша.

— Бывает, когда сердце спит.

— А моё сердце?

— Сердце не проснётся, пока не попадёшь в Дом. Голова не проснётся, пока не проснётся сердце. А в Дом не попасть, пока спит голова, — услышала Алиша в ответ ещё одну загадку.

— Значит: голова зависит от сердца? — уточнила Алиша.

— Значит: сердце зависит от головы! — уточнило Облако-Алиша.

Алиша прикоснулась рукой к сердцу. И Облако-Алиша прикоснулось рукой к тому месту на груди, откуда просвечивало Солнце.

— Мне очень нужно разбудить сердце! Пожалуйста, отнеси меня к Дому! — попросила Алиша, вставая на ноги.

Облако-Алиша тоже встало на ноги:

— И могу, и не могу. Я должна пройти сама. Ты должна пройти сама. Путь прекрасен, но опасен. Путь полон радости и счастья, но полон трудностей и испытаний. Я — поводырь всем, у кого есть ты. Ты — поводырь всем, у кого есть я, — ответило новой загадкой Облако-Алиша.

— Если нужен поводырь, значит есть слепые?

— Ты слепая. Они слепые. Все слепые, — ответило Облако-Алиша. — Ты проснёшься. Они проснутся. Все проснутся.

— Когда? — спросила Алиша.

— Когда Солнце перестанет слепить тебе глаза.

— Но как я смогу быть поводырём, если я тоже слепая?

— Уже не совсем слепая, но пока ещё и не совсем зрячая. Ты станешь зрячей полностью, когда войдёшь в Дом, но не сможешь войти в Дом, пока не откроются все твои глаза. Чем больше открываются глаза, тем выше шанс окончательно ослепнуть. Только войдя в Дом зрячей, можно остаться зрячей навсегда, — опять озадачило Алишу Облако-Алиша.

— Ты говоришь загадками. Дай мне хоть одну подсказку! — попросила Алиша.

— Разве я не дала тебе подсказки? — удивилось Облако-Алиша. — Если тебе мало моих подсказок, возьми свою.

— Где же мне взять свою подсказку? — всплеснула руками Алиша.

— Посмотри вниз, — всплеснуло руками Облако-Алиша. — Твоя подсказка лежит под ногами.

Алиша посмотрела вниз. Там не было ничего, кроме уложенных мечей Гладиолусов.

Неужели Гладиолусы и были её подсказкой?

Она наклонилась к гладиолусовой постели, погладила мечи руками и почувствовала под правой ногой прохладу.

Алиша отодвинула стопу и увидела подсказку.

Глава 11. Наг Рада

 
Подсказка, обнаруженная Алишей, оказалась настолько блестящей, что ослепила глаза не меньше Солнца.

На чуть примятых листьях Гладиолусов, в том месте, где нога Алиши оставила след, лежало маленькое плоское солнышко — кружочек золота.

— Какая красивая медаль! — воскликнула Алиша, поднимая свою подсказку.

С одной стороны золотого круга едва просматривалось лицо, которое было Алише знакомо и неузнаваемо одновременно, а с другой стороны сияла гравировка с цифрами «1008».

— Ты уверена, что это медаль? — спросило Облако-Алиша.

— Конечно! — ответила Алиша. — У меня было много медалей! Я хорошо знаю, как они выглядят.

Алиша вспомнила, как легко ей удавалось всё, за что она бралась. Как быстро она осваивала предметы, учась одновременно в двух школах, и каких успехов достигала в творческих занятиях. Как она, не прилагая особых усилий, всегда оказывалась первой в любом деле. Она вспомнила, что где-то в большой коробке в родительском доме хранятся все её почётные грамоты, благодарности, призы и медали.

— Что ты знаешь о медалях? — продолжало расспрашивать Облако-Алиша, отвлекая Алишу от воспоминаний.

— Они бывают разные и выдаются в награду, — ответила Алиша.

— А что такое награда?

— Поощрение или благодарность.

— За что ты получала свои медали?

— Одни — за правильные решения, другие — за хорошие дела и поступки, — рассказала Алиша, припоминая все свои медали, которые получала когда-то во время учёбы и после, когда думала, что её учёба уже окончена.

— Если ты уверена, что это медаль, — сказало Облако-Алиша, — прими свою награду и прими решение.

Гладиолусы внимательно слушали беседу Алиши с Облаком-Алишей. Охранители переживали, что Алиша задерживается, но не вмешивались. Результат, к которому шла Алиша, был важнее нынешней остановки, без которой невозможно сойти с остановки и достичь результата.

Награда очень нравилась Алише.

Она видела следствие, но не понимала причину явления. А ведь причина бывает у всего, даже у самой причины.

— За что мне эта награда? — удивлялась Алиша, рассматривая блестящую медаль и щурясь от ослепительного сияния. — Кто дал мне награду, если она сама оказалась под ногами?

Облако не успело ответить, потому что Сарафан уже успел выспаться.

В отличие от терпеливо помалкивающих Гладиолусов, Сарафан ничего не смыслил в терпении, а жажда болтовни сушила ему все разрывы ткани вокруг рта, чуть было не слипшегося во время сна.

— Кто дал награду? Ха-ха-ха! Твоя пятка! — раздирая рот, закричал Сарафан первое, что пришло на его тонкий ум — ниточку, которой были прошиты все составные части его материи.

— Причём здесь пятка? — пожала плечами Алиша.

— Наг Рада всегда кусает за пятку! — продолжал кричать Сарафан. — Это же очевидно! Выше — эта низменная сущность, рождённая ползать, не дотягивается!

Сарафан надулся от ощущения собственной значимости, и тут же перешёл на нравоучительный тон с неприкрытыми ниточками сарказма:

— И поделом тебе, Алиша! Нечего болтаться по горам босоногой! Если бы у тебя была хоть капля ума, ты бы подумала о предосторожности и обулась! Но тебе нечем думать! Ха-ха-ха!

Сарафан закончил фразу гомерическим смехом, пришёл в неописуемый восторг от хитросплетений своего ума, от того, до чего додумался, и от того, что ему есть чем думать, и сходу придумал песенку:

«Под колодкой — каблучок,

А под пяткой — пятачок!

Наг кусает пятку —

Что-то не в порядке!

Ха-ха-ха!»

Озадаченная Алиша смотрела на свою пятку, на медаль, на Сарафан и снова на пятку, пытаясь соединить пока ещё не соединяемое, но уже соединённое умом Сарафана.

А Сарафан, обрадованный обнаруженному в себе умению сочинительства, продолжал петь:

«Босоножка, клобучок,

А под пяткой пятачок!

Наг кусает пятку —

Что-то не в порядке!

Ха-ха-ха!»

— Не пятачок! — возразила Алиша, раскручивая в своей голове ход мыслей Сарафана. — На обороте написано…

— Да какая разница, что там написано? — перебил её Сарафан. — Всё, что под пяткой, — пятачок! Это же очевидно!

— Очевидно?.. Посмотри же! — пыталась объяснить Сарафану Алиша. — Здесь написано «1008»! 1008 — это сто и восемь! А сто и восемь — это сто в безконечности! Какой же это пятачок? Это сота без начала и конца. Я буду называть её Безконечная Сота! Посмотри, какая она красивая!

— Посмотреть?! — вспылил от негодования Сарафан. — Ты издеваешься? Как я посмотрю на твою бесконечную сотку? У меня же нет глаз!

Алиша вовсе не издевалась. Умение видеть было для неё столь привычным, что она позабыла о том, что Сарафан — это слепая материя, которая нечаянно научилась говорить, а теперь ещё и сочинять песенки.

Но Сарафан, недолго думая, перешёл на приказной тон, не терпящий отказа и возражений:

— Сделай мне глаза! У тебя есть глаза, а у меня — нет! Это непорядок! Это несправедливо! Это противоестественно! Это незаконно, в конце концов! Я буду жаловаться в Божий суд! Я обращусь к прокурору!

— Но в чём я провинилась? — недоумевала Алиша, придерживая руками Гладиолусы, не на шутку взволнованные бунтом Сарафана.

А Сарафан продолжал:

— Раз ты создала мне рот, значит ты мой Создатель! Или часть моего Создателя! Это же очевидно! А создание должно быть по образу и подобию! А я не образ и подобие, а лишь неполноценная копия, жалкая говорящая материя! Ты просто обязана сделать мне глаза! Я хочу всё видеть! Я требую глаза! Я хочу быть таким, как ты! Я требую справедливости! Я буду жаловаться в Божий суд! Я обращусь к прокурору!

Вначале Сарафан требовал и угрожал, а не получив желаемого, забился в истерике и принялся голосить.

— Ах, боженька-боженька! Услышь меня и защити, а Алишу накажи! — рыдал в голос Сарафан. — Ах, я несчастный слепой! Никто меня не любит! Никому я без глаз не нужен! Скоро я постарею и совсем оглохну. А если Алиша зашьёт мне рот, то я стану слепоглухонемой! И кому я буду нужен: старый, слепой, глухой и немой секонд-хэнд? Алиша сбросит меня и сдаст в дом престарелой одежды, а там моя материя сгниёт в заколоченном ящике! Боженька-боженька, услышь меня и защити!

Разрывая связки, Сарафан отчаянно голосил, пока не охрип.

«Как жаль» — подумала Алиша, глядя на Сарафан.

А Сарафан, почувствовав Алишину жалость, захрипел:

— Наглое, нагое существо! Ей, видите ли, меня жалко! Она может видеть! И у неё есть жало! — свозь боль в натруженном горле хрипел Сарафан. — Ах, я несчастная, слепая, жалкая материя! Боженька-боженька, спаси меня и сохрани, а Алишу накажи!

«Как жаль, что я зацепилась за Розовый Куст и порвала Сарафан» — думала всё это время Алиша.

И Гладиолусы, тронутые бесслёзным плачем Сарафана, выпустили по капельке сочувственного сока.

И Облаку-Алише было жаль говорящую материю, и оно не перебивало, а терпеливо ожидало, пока Сарафан сходит в Божий суд.

Когда Сарафан дохрипелся до полной немоты и обмяк без сил, Алиша и Облако-Алиша продолжили разговор.

— И всё же, кто дал мне эту награду? — вновь задала вопрос Алиша.

— Вселенная, — ответило Облако-Алиша. — Она всегда даёт награду тем, кто заслужил благодарность.

— Чем мы заслуживаем благодарность Вселенной? — расспрашивала Алиша.

— Поступками, совершёнными в благости.

— Что значит в благости? — не унималась Алиша.

— Зачем ты ходила в магазин? — ответило вопросом Облако-Алиша.

— За шипом.

— А зачем тебе шип?

— Для спасения. Мне нужен был шип, чтобы меня не оборвали к празднику.

— Почему же ты не взяла в магазине шип для себя?

— Я хотела, чтобы Шипы остались жить, и поэтому вместо шипа забрала из магазина Шипов.

— То есть, ради того, чтобы спасти жизнь Шипов, ты готова быть оборванной к празднику?

— Да, — уверенно ответила Алиша. — Мне не нужно спасение для себя, если для этого надо убить другого.

— Вот это и есть поступок, совершённый в благости, — сказало Облако-Алиша. — А все наши благостные поступки — это подарки для Вселенной. Она радуется и даёт в ответ награду — свою благодарность — дар благости.

— И Вселенная всегда кладёт награду под ноги? — допытывалась Алиша.

— И кладёт под ноги, и даёт в руки, и осыпает сверху, — ответило Облако-Алиша. — Всё зависит от того, на какой уровень развернулась награда. И только от нас зависит: что будет с нами после награды. Награда проявляет нашу суть, Алиша. Наградой Вселенная не только благодарит, но и проверяет нас на зрелость, испытывает перед тем, как разрешить идти дальше.

— Значит награда — это испытание?

— Мало тех, кому удаётся его пройти. А тех, кто пройдёт, ждёт награда, — ответило Облако-Алиша.

— Если награда — это испытание, за которое дают награду, получается, что путь награды безконечен?

— Если хочешь дойти до без конечности — да.

— Алиша! — засипел возмущённый Сарафан, уже успевший немного справиться с болью в горле. — Наг Рада хочет развернуться в тебе до бесконечности! Какая подлая змеюка!

Алиша оглянулась по сторонам в поисках змеи, и Облако-Алиша оглянулось по сторонам неба в поисках змеиного хвоста.

А Сарафан тут же перешёл на приказной тон:

— Сейчас же выброси эту медь! Зачем нам испытания? Разве нам мало того, что мы уже прошли? Выброси медь! — И Сарафан заголосил, постанывая: — Я устал… Я больше не могу… Выброси медь… Я не хочу больше испытаний… Я хочу конца мучениям!

— Кто даёт награду за испытание наградой? — продолжала расспрашивать Алиша Облако-Алишу, уже не обращая внимания на Сарафан.

— Тоже Вселенная, — ответило Облако-Алиша, не обращая внимание на волнение безголовых облачков внутри своего сарафана.

— Но, где же Вселенная? Как она выглядит? Почему я её не вижу?

— Вселенная — везде. Всё, что ты видишь и всё, что пока не видишь, — это и есть Вселенная.

— Я вижу и себя, — сказала Алиша, рассматривая свои руки. — Я тоже Вселенная?

— Тоже? — улыбнулось Облако-Алиша.

Алиша пока ещё мало понимала о Вселенной, ей хотелось расспросить Облако-Алишу, которое наверняка знало больше, чем говорило, но Облако-Алиша снова задало вопрос:

— Что ты видишь, Алиша? Хорошенько открой глаза и посмотри на свою награду внимательнее.

Алиша ещё раз со всех сторон рассмотрела ослепляющий красотой и сиянием золотой круг. С одной стороны, он был похож на медаль, а с другой стороны — на монету.

— Не пойму, — растерялась Алиша. — Ты говорила, что под ногой у меня подсказка. Но вместо этого дала новую задачу. У подсказки-награды две стороны, и теперь я совсем запуталась. Что же это: медаль или монета?

— Чего ты хочешь больше? — спросило Облако-Алиша. — Медаль или монету?

— Не знаю, — ответила Алиша.

Она пока и действительно не знала. Золотой кружочек манил Алишу обеими сторонами. Безконечная Сота была ослепительно хороша!

— Только тебе решать, как распорядиться своей наградой, — сказало Облако-Алиша. — Если это медаль — твоя жизнь станет такой же сладкой и мягкой, как мёд, и никогда не закончится. А если это монета — сможешь купить на неё всё, что пожелаешь, и она никогда не иссякнет.

Алише очень захотелось сладкой жизни! Ведь это так прекрасно, когда жизнь с любимым безконечна! И разве может золото монет быть лучше этого?

Она представила мягкую перину, которую Ветер приготовил для неё в своём воздушном замке. Сладость счастливой жизни, которая никогда не заканчивается, разлилась внутри Алиши, и золотой кружочек в её руках стал мягким и сладким.

— Это медаль! — уверенно сказала Алиша в предчувствии скорого счастья.

Глава 12. Мёд Альт

 
— Мёд Альт? — донёсся встревоженный голосок из-за спины Алиши. — Ты сказала, что это Мёд Альт?

Алиша обернулась в сторону голоса. На цветке Алого Гладиолуса сидела утомлённая долгой работой Пчёлка с полными мешочками пыльцы на лапках.

— Да! — радостно подтвердила Алиша, поглаживая медаль. — В благодарность от Вселенной я получила медаль! Это моя награда — Безконечная Сота!

— А много ли там мёда? — спросила Пчёлка. Она трудилась без отдыха так долго, что едва набралась сил подлететь поближе к Алише, чтобы рассмотреть чудо Мёд Альт.

— Не знаю, — беспечно ответила Алиша. — Разве в медалях бывает мёд?

— Конечно бывает! — зажужжала Пчёлка, присаживаясь на руку Алиши рядом с медалью. — Я слышала, что Мёд Альт самый вкусный мёд! А жизнь того, кто попробует Мёд Альт станет такой же сладкой и мягкой, как этот мёд, и никогда не закончится. Все Пчёлы от рождения до смерти ищут Мёд Альт, но его никто не может найти, пока Альт не даст мёд сам.

— Кто этот Альт, чей мёд такой волшебный? — заинтересовалась Алиша.

— Не знаю, — ответила Пчёлка. — Говорят, что это первый Человек, который сможет стать таким, как Пчёлы. Пока никто его не видел, но все Пчёлы знают, что после того, как Альт соберёт весь Мёд своего сердца и отдаст его Пчёлам, то жизнь снова станет безконечной.

— Значит сейчас жизнь конечна? — удивилась Алиша, потому что не видела конца жизни.

— Конечно! — подтвердила Пчёлка и рассказала историю.

«Когда-то в мире не было смерти, а была только жизнь. И Человек хранил жизнь. И не было на свете Мух, а были только Пчёлы. И Пчёлы помогали жизни. Они летали с цветка на цветок, собирая пыльцу и нектар для своего мёда; а Цветы, к которым прилетали Пчёлы, давали плоды для продолжения жизни.

Жизни было много, и Цветов было много, и мёда было много, и мёд никогда не заканчивался. Пчёлы питались мёдом, а излишками угощали Человека, чтобы его жизнь была сладкой и мягкой, как мёд. И всем было сладко и хорошо: и Человеку, и Пчёлам, и всей Жизни.

А потом появился Медведь. Человек создал Медведя на радость себе. Однажды Человек дал Медведю попробовать мёд, и Медведю так понравился вкус, что он повадился к Пчёлам забирать мёд без спроса. Мёд, который раньше был безконечным, теперь стал быстро заканчиваться, и радость жизни покинула пчелиную семью.

У Пчёл уже не было лишнего мёда, чтобы угощать Человека. И жизнь Человека перестала быть сладкой.

Медведь забирал мёда всё больше и больше, а у Пчёл не хватало мёда даже прокормить свою семью. Пчёлам приходилось трудиться на износ, и они стали умирать от тяжёлой работы.

И появилась смерть. И появились люди.

И появилась еда для Мух. Но Мух ещё не было.

И тогда кто-то из Пчёл предложил стать Мухами, чтобы прокормиться и выжить в то время, когда уже не хватает мёда на всех. И Пчёлы разделились: на Пчёл и Мух. На тех, кто помогал жизни, и на тех, кто помогал смерти. С тех пор и Мухам хватало еды, и Пчёлам хватало мёда. И все были довольны: и Мухи, и Пчёлы.

Оставшиеся Пчёлами были так рады спасению, что угостили людей мёдом!

Люди распробовали мёд и тоже начали забирать его у Пчёл без спроса, заставляя Пчёл работать совсем без отдыха. Тогда жизнь Пчёл стала ещё труднее.

А сейчас Пчёлам уже не хватает сил летать с цветка на цветок, и Цветы вянут, не оставляя после себя жизни.

В мире стало слишком много еды для Мух, и совсем не осталось еды для Пчёл.

Скоро последние Пчёлки погибнут без еды и непосильного труда. И если ты не отдашь нам Мёд Альт, жизнь закончится» — завершила свой рассказ Пчёлка.

Пока Пчёлка рассказывала пчелиную историю, Алиша любовалась своей медалью. Медовый кружочек на ладони сиял, как капелька Солнца, ослеплял Алише глаза и источал тонкий аромат омытого росой цветочного нектара.

«Неужели этот мёд действительно так сладок и вкусен, как об этом говорит Пчёлка? — думала Алиша. — Неужели она, Алиша, получила в благодарность от Вселенной такую награду, о которой мечтают все Пчёлы, но не могут найти? А ей, Алише, дали эту медовую медаль. Значит, она заслужила.»

— Съешь мёд! — предложило Алише Облако-Алиша, равнодушно посматривая по сторонам неба. — Медаль растворится внутри, а твоя жизнь станет такой же сладкой и мягкой, как этот мёд.

Да! Алише очень хотелось попробовать мёд!

Она уже поднесла ладонь ко рту, уже почти прикоснулась языком к капельке мёда, когда Сарафан опять заговорил.

— Ешь скорее! — заегозил всей тканью Сарафан. — Я хочу сладкой жизни! Мне надоело блуждать вместе с тобой по горю в поисках счастья! Я устал!!!

— Чужаки на Горе? — опять насторожились Гладиолусы, окружавшие Алишу. — Кто-то сказал о го’ре?

— Здесь нет чужаков, — ответила Алиша, одёргивая подол; а Сарафан, не на шутку испугавшись, что его примут за чужака, опасливо прикрыл говорящую дырочку.

— Ты что-то скрываешь, Алиша! — качая макушками стрелок, строго произнёс Пурпурный Гладиолус. — Мы точно слышали здесь недобрые мысли!

— Недобрым мыслям не место на Горе! — добавил Алый Гладиолус, приподнимая шпажки.

— Тот, кто пойдёт по Горе с недобрыми мыслями, очень рискует! — уточнил Розовый Гладиолус, заостряя новый росток меча.

— Не волнуйтесь, — поспешила успокоить их Алиша. — Это мой Сарафан. Он добрый. Но у него путаются мысли, и он часто говорит о том, чего никогда не видел. Вот и медаль он не видел, но очень хочет.

Алиша снова посмотрела на свою замечательную медаль. Красивая, ароматная золотая капелька манила медовым вкусом ещё сильнее и пьянила желанием скорой сладкой жизни.

Алиша опять поднесла ладонь ко рту. Она уже почти прикоснулась языком к капельке мёда, когда мохнатое тело маленькой Пчёлки оказалось прямо перед глазами.

Измождённая трудами Пчёлка, опустив ослабевшие крылышки и едва держась на лапках, сидела на ладони Алиши неподалёку от заветной сладкой медали, а в глазах Пчёлки блестела крохотная солёная капелька, в которой Алиша разглядела слёзы страданий всех Пчёл от сотворения.

Увидев глаза Пчёлки, Алиша вспомнила грустную пчелиную историю. Её сердце отозвалось кипячёной смесью стыда и сочувствия, которая обдала паром голову, накатилась слезами на глаза и смыла слепоту от сияния желанной медали.

— Если я съем медаль, то Пчёлам не достанется мёда, и они погибнут?! — всхлипывая спросила Алиша, убирая руку с медалью подальше от лица.

— Да, — ответило Облако-Алиша. — Зато, твоя сладкая жизнь никогда не закончится.

— А если я отдам медаль Пчелам?

— Если ты отдашь мёд Пчёлам, на твоей Горе никогда не иссякнет пчелиный рой, и все Цветы будут давать Жизнь, — ответило Облако-Алиша и добавило: — Но твоя дорога к Дому станет ещё труднее.

Услышав это, Алиша, не раздумывая, сделала выбор и приняла решение.

Она закрыла глаза, чтобы золотое сияние вновь не ослепило её, поднесла медаль к лицу и представила всю сладость счастья, о котором мечтала: и Дом на Горе; и себя с любимым Ветром в Доме; и Цветы вокруг Дома и в Доме; и Пчёл, перелетающих с цветка на цветок; и Жизнь, которая никогда не заканчивается…

Алиша вдохнула аромат медового счастья, положила медаль на цветок Алого Гладиолуса, затем сняла Пчёлку с руки и осторожно посадила рядом с мёдом.

— Возьми мою медаль, — сказала Алиша Пчёлке. — Угости всех Пчёл. Пусть Жизнь никогда не закончится.

— Мёд Альт! Мёд Альт! — зажужжала Пчёлка от счастья, призывая всех Пчёл из всех семей. — Скорее летите сюда! Альт отдала нам весь Мёд своего сердца!

Со всех сторон нарастал гул.

На гладиолусовое поле слетался пчелиный рой. Второй. Третий… Многий…

Пчёлы по очереди подлетали к Алому Гладиолусу и ели Мёд Альт.

Пчёл было много, но медаль не заканчивалась, пока не накормила всех. И только после того, как досыта наелась самая запоздавшая от слабости Пчёлка, сладкая капелька полностью истаяла.

Пчёлы набрались сил, разлетелись трудиться на благо Жизни, и всё гладиолусовое поле загудело пчелиной песней радости.

Глава 13. У Рок А

 
— Я так и не поняла подсказку, — любуясь счастьем Пчёл и Цветов сказала Алиша Облаку-Алише.

— Разве тебе ещё нужны подсказки? — удивилось Облако-Алиша. — Тогда придётся пройти этот урок заново.

— Это был урок?

— Конечно, — ответило Облако-Алиша. — На каждом шагу мы проходим уроки. И стоим на месте до тех пор, пока не пройдём. Вот и ты сейчас встала на остановке. Я была уверена, что ты прошла этот урок, но раз у тебя ещё остались вопросы, значит придётся закрепить пройденное.

— Если это урок, значит я в школе? — задала вопрос Алиша.

— Конечно! Школа Жизни — самая важная школа. Только тот, кто пройдёт эту школу и получит аттестат зрелости, сможет перейти на другой уровень.

Сарафану не понравилось то, что говорило Облако-Алиша, он резко приподнял подол, развернув его флагом, и принялся митинговать:

— Я — против! Я не хочу в школу! Я хочу на новый уровень! Зачем мне школа, если я всё знаю! Я уже готов! Будь готов — всегда готов!

И Сарафан сипло запел:

«Новый уровень готов?

А Сарафан уже готов!

Сарафан, как пионер, —

Новым уровням пример!»

— Не перебивай! — назидательно сказала Алиша Сарафану. — Ты совсем не умеешь вести себя в обществе. Раз уж я тебя надела, то придётся многому тебя научить.

Одёрнутый Сарафан замолчал и обиженно закусил губу.

— А в этой школе между уроками полагается перемена? — продолжала Алиша задавать вопросы Облаку-Алише.

— Конечно, — ответило Облако-Алиша. — После каждого урока — короткое время для отдыха.

— Значит, сейчас у меня перемена?

— Конечно.

— Почему ты всё время повторяешь слово «конечно»? — задала новый вопрос Алиша.

— Потому что, то, что ты делаешь сейчас, конечно. Если так пойдёт и дальше, ты никогда не попадёшь в без конечность.

— Но что я делаю?

— Ты задаёшь вопросы, вместо поиска ответов, — ответило Облако-Алиша.

Алиша ещё не понимала о какой без конечности говорит Облако-Алиша, но ей уже хотелось туда попасть, поэтому она решила хорошенько подготовиться к поиску ответов и разузнать всё об уроках.

— Пока не начался новый урок, пожалуйста, расскажи мне об уроках, — попросила Алиша.

— Уроки бывают разные, — начало рассказ Облако-Алиша. — И чаще всего они спрятаны так, что мы понимаем о том, что были на уроке, лишь после того, как урок закончился. А ещё чаще, вообще не понимаем, что были на уроке. Урок считается пройденным только после сдачи экзамена. Но конец урока, это не конец учёбы. За каждым пройденным уроком идёт новый, более сложный. Обычно, до самых сложных никто не доходит. Как правило, все застревают на лёгких уроках. Но у этого правила должно быть исключение, которое станет новым правилом без исключений.

— Я тоже застряла на лёгком уроке? — спросила Алиша, подозревая, что до сложных уроков она ещё не дошла, раз существует правило, у которого пока нет исключения.

— Перемена закончилась, — вместо ответа строго сказало Облако-Алиша. — Я уже слышу звонок на урок. А ты?

Алиша тоже услышала нарастающее со всех сторон жужжание.

К Алише опять слетелись Пчёлы.

Вначале Пчёлы выстроились в хоровод и, пританцовывая в полёте, окружили Алишу живой шалью. Затем хоровод двинулся по спирали вверх. Кружащаяся шаль приподнялась и начала уплотняться вокруг Алишиной головы. Вскоре рой переместился чуть выше и собрался над головой Алиши в высокую шапку.

Когда живая гудящая шапка окончательно сформировалась, Пчёлы натянули внутри шапки мёдные струны и, едва прикасаясь к ним крылышками, издавая звонкую мелодию, сладко запели:

«Алиша-Альтруиша

нам отдала медаль!

Да здравствует Алиша!

Да здравствует Мёд Альт!»

Пчелиная шапка над головой Алиши приподнялась ещё выше и начала разрастаться в корону.

«Алиша-Альтруиша

на Глади не спала!

Алиша-Альтруиша

Пчёлок всех спасла!»

Песня была сладкая, как карамель, и мягкая, как медовая перина. Она со всех сторон окутывала Алишу и втягивала в прелестный сон. Тело Алиши расслабилось, разомлело, и голова под короной закружилась…

«Домой идёт Алиша

и всех наверх ведёт!

А в сердце у Алиши

самый вкусный мёд!»

Услада поющей короны заполнила уши… Алиша прикрыла глаза… и начала тонуть в прелести…

«Алиша, Алиша» — пели Пчёлы, но Алиша уже не слышала всю песню. Лишь некоторые слова проскальзывали внутрь.

«Святая, святая!» — доносилось до Алиши. — «Богиня, богиня!»

Вокруг Алиши нарастала прель. Уже и ноги Алиши покрылись прелью, и руки, и лицо.

Прель уже добралась и до Сарафана…

«Царица, царица» — пела пчелиная корона, когда мёдные струны перебил не попадающий в такт резкий голос.

— Святая богиня Алиша — царица Пчёл! — радостно завизжал взопревший Сарафан. — Вот это удача! Я теперь не Сарафан, а Царская Порфира! Я ближе всего к царскому телу! Мне все будут кланяться! Мною все будут восхищаться! Мне все будут завидовать! Мне все будут льстить! Какая прелесть! Прель — есть! Прель — есть!

— Нет! — вскрикнула Алиша, вырываясь из плена прели и стряхивая прель с Сарафана. — Не я!

— Святая! — продолжали петь Пчёлы.

— Не я! — отказалась Алиша.

— Богиня! — опять попытались начать петь Пчёлы.

— Не я!

— Царица! — сделали Пчёлы последнюю попытку запеть.

— Не я!

— А кто же ты? — хором спросили Пчёлы.

Алише было стыдно за то, что прельстилась пчелиной одой.

— Никто, — ответила она. — Я просто человек.

— Просто человек? — и Пчёлы загудели над головой Алиши расстроенными струнами, не понимая, что же им теперь делать с короной, которую они с такой любовью построили.

— Можно мне попросить? — спросила Алиша.

— Конечно, проси! — зажужжали Пчёлы. — Мы сделаем для тебя всё, что ты захочешь!

— Пожалуйста, Пчёлки, не надо больше петь эту песню! — смущаясь попросила Алиша.

— Почему? — недоумевали Пчёлы. — Мы специально для тебя сочинили эту приветственную песню. Мы с любовью подбирали мёд для струн. Мы так старались! Тебе не нравится наша песня? Она не красивая?

— Очень красивая песня! — ответила Алиша. — Слишком красивая! Но если я буду слушать эту песню, то навсегда увязну в прелести и никогда не дойду до Дома…

Не успев договорить, Алиша провела рукой над головой и разорвала все мёдные струны, которые удерживали на голове шапку-корону.

Пчелиная корона тут же рассыпалась, а Пчёлы, слетев с головы, опять закружились вокруг Алиши.

— Не обижайтесь, — сказала Алиша Пчёлам. — Мне не нужна эта прелестная корона, которая давит и кружит голову. И если во мне есть мёд, значит, я такая же Пчела, как и вы, только большая. Мы — друзья. А друзья шапками-коронами не меряются. Хочется мне, чтобы на этой Горе все на равных жили: в любви, дружбе и заботе друг о дружке. Так давайте же обнимемся по-дружески!

Алиша распахнула руки в стороны и раскрыла ладони — обнять друзей.

А Пчёлы вовсе и не обиделись. Им было приятно, что Алиша отказалась от короны и признала себя равной Пчёлам. А ещё Пчёлам очень захотелось всегда на этой Горе жить: в любви, дружбе и заботе друг о дружке.

Чтобы обняться с Алишей, Пчёлы выстроились в хоровод. Они по очереди облетали большую Пчелу Алишу. Каждая Пчёлка присаживалась на ладонь, Алиша гладила её по бархатной спинке, едва прикасаясь пальцами, чтобы не примять крылышки, и Пчёлка возвращалась в хоровод, уступая место следующей.

Глава 14. БлагоДать и БлагоДар

 
Когда Алиша обняла и погладила всех Пчёл, на ладони засияла золотая капелька нектара.

— Что это? — спросила Алиша.

— Угощение! — кружась вокруг Алиши, радостно жужжали Пчёлы.

— Нет-нет! — воскликнула Алиша. — Я не могу принять у вас угощение!

— Почему? — загудели Пчёлы. — Мы так рады спасению, что хотим угостить тебя! Мы хотим подарить тебе собранный нектар и тот мёд, который из него получится! Нашей семье теперь достаточно еды, и мы рады отдать тебе излишки!

— Я не могу принять у вас угощение, — повторила Алиша и смущённо добавила: — Я боюсь потерять совесть.

— Почему? — огорчённо загудели Пчёлы ещё громче. — Разве мы опять что-то делаем неправильно?

— Я хорошо помню вашу историю, — начала объяснять Алиша. — Всякий раз, когда вы угощали кого-то просто так, ваша жизнь становилась труднее. А тот, кого вы угощали, терял совесть и разорял ваш дом, делая вас рабами своего желания сладкой жизни.

— Мы тоже это заметили, — сказали Пчёлы, — но мы не понимаем, почему так происходит. Ведь мы всегда дарим мёд с искренней радостью и от чистого сердца просто так!

— Может быть, это происходит потому, что вы дарите угощение от чистого сердца всем, даже тем, кто его не заслужил? — попыталась Алиша найти ответ, и тут же нашла: — Получается, что каждый, кто получает подарок от чистого сердца, не заслужив его своим чистым сердцем, вначале радуется подарку, потом привыкает получать такие сладкие дары, а потом уже считает всех обязанными дарить и дарить ему подарки. А если подарков больше не дают, он начинает брать их сам, потому что совсем потерял совесть.

— Значит дарить подарки нельзя? — приуныли Пчёлы, которым очень хотелось сделать Алише подарок.

— Нельзя? — спросила Алиша, посмотрев на Облако-Алишу в ожидании подсказки.

Облако-Алиша не торопилось подсказывать, а вместо этого напомнило:

— Твоя подсказка на твоей руке, Алиша.

Алиша смотрела на ладонь с каплей нектара и думала:

«Если подарки дарить нельзя, то как же тогда жить? Ведь каждому чистому сердцу очень хочется дарить подарки другим! Но если получать подарки просто так, не заслужив, то можно потерять совесть. Как же быть?»

Алиша размышляла над дилеммой.

Гладиолусы ждали результата Алишиной остановки, Облако-Алиша наблюдало за Алишей и ходом её мыслей, Сарафан грустил об упущенном шансе стать Царской Порфирой, а между тем, Алиша искала ответ, глядя на подсказку.

«Как я получила медаль? — думала Алиша. — В подарок. Но разве просто так? Нет. Облако-Алиша сказало, что я совершила хороший поступок в благости и в награду получила от Вселенной медаль. То есть медаль — это не просто подарок, а благодарность за хороший поступок. А что такое хороший поступок? Это наш подарок Вселенной. И благодарность, и подарок — это дар. Но подарок — это дар просто так, а благодарность — это дар за поступок, совершённый в благости. А что такое поступок, совершённый в благости? Это вселенская благодать. Значит, подарок, сделанный просто так, не имеет пары, а хороший поступок и благодарность — это пара: БлагоДать и БлагоДар».

Алиша нашла решение.

— Дарить подарки можно! — ответила Алиша Пчёлам. — Но только тому, кто сам умеет дарить подарки от чистого сердца и совершать поступки в благости, даря подарки Вселенной. Потому что у каждого подарка должна быть пара, соединённая благостью. Каждый, кто умеет дать благо, получает дар блага и наоборот.

— БлагоДар! — радостно зажужжали Пчёлы. — Мы поняли! БлагоДар! Ты была так добра к нам! Ты отдала нам весь Мёд Альт! Мы принесли тебе не угощение, а БлагоДар за Мёд Альт! Прими наш БлагоДар, Алиша.

— Нет! — опять отказала Алиша Пчёлам. — Я не могу принять ваше угощение.

— Но разве мы предлагаем тебе угощение просто так? — гудели Пчёлы. — Мы не хотим, чтобы ты потеряла совесть! Пожалуйста, прими наш БлагоДар за Мёд Альт!

— БлагоДар за медаль я тоже принять не могу, — вновь отказалась Алиша.

— Почему?

— За каждый поступок, совершённый в благости, положен БлагоДар. Благо дающий получает БлагоДар, а благо дарящий получает БлагоДать. Но если ответно благодарить за БлагоДар, то количество благодати во Вселенной не увеличится. Благость будет стоять на месте и не сможет расшириться на весь мир. Как же распространится благость, если двое только и будут делать, что благодарить друг друга, вместо того, чтобы совершать поступки в благости?

— Мы так и не поняли: почему ты не можешь принять у нас БлагоДар? — жужжали Пчёлы.

— Значит пройдём этот урок ещё раз! — сказала Алиша. — Вы готовы?

— Да! — хором ответили Пчёлы и слетелись поближе к Алише, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Как вы получаете мёд? — задала вопрос Алиша.

— Мы делаем его из нектара и пыльцы, которые нам дарят Цветы. Мы получаем нектар и пыльцу просто так, поэтому мы дарили излишки мёда просто так.

— Но разве Цветы дарят вам пыльцу и нектар просто так?

— Не знаем, — задумались Пчёлы, запутавшиеся в вопросах Алиши.

Сарафан грустил, Гладиолусы внимательно слушали важный разговор, а довольное Облако-Алиша наблюдало с неба, как Алиша учит Пчёл, и одобрительно кивало.

Но Алиша этого не видела. Она пыталась объяснить Пчёлкам то, что для неё уже было очевидно.

— Почему вы предпочли остаться Пчёлами, когда был выбор: стать Мухами или остаться Пчёлами? — спросила Алиша у Пчёл. — Ведь Мухами быть проще: каждая Муха сама за себя, и работы в поисках еды нет, и еды для мух много. А жизнь Пчелы в постоянных заботах по дому и трудах, чтобы прокормить семью.

— Стать Мухой — это был самый лёгкий путь, — ответила Пчёлка. — Но если бы все Пчёлы выбрали лёгкий путь и стали Мухами, кто бы летал по Цветам, собирая нектар и пыльцу?

— Тогда Цветы перестали бы давать плоды! — зажужжали все Пчёлы. — И Жизнь бы совсем погибла! И тогда даже Мухи остались бы без еды! Поэтому мы решили остаться Пчёлами.

— Значит, вы выбрали трудный путь для себя, чтобы другим было легче? — продолжала задавать наводящие вопросы Алиша.

— Да! — хором ответили Пчёлы.

— Вы выбрали трудный путь, чтобы помогать всем. Вы выбрали путь благодати. Вот за это я и поблагодарила вас медалью.

— Значит Мёд Альт — это был твой БлагоДар нам? — обрадовались Пчёлы.

— Да, — ответила Алиша. — Именно поэтому вам не за что меня благодарить.

Облако-Алиша улыбалось. Алиша делала успехи в учёбе.

— А теперь вернёмся к мёду, — продолжала пчелиный урок Алиша. — Как вы добываете мёд?

— Мы делаем его из нектара и пыльцы, которую дарят нам Цветы! — ответили Пчёлы.

— Дарят просто так? — уточнила Алиша.

— Мы поняли, Алиша! Мы всё поняли! — зажужжали Пчёлы от радости, что нашли ответ. — Мы помогаем Цветам поддерживать Жизнь и увеличивать во Вселенной БлагоДать, а нектаром и пыльцой Цветы благодарят нас за заботу! Нектар и пыльца — это БлагоДар Пчёлам от Цветов!

Алише так понравилось учить Пчёлок, и она была в таком восторге от того ответа, который нашли ученицы, что захлопала бы в ладоши, если бы на ладони не лежала золотая капелька нектара.

— Что это? — спросила у Пчёл Алиша, глядя на нектар.

— Это наш тебе БлагоДар! — зажужжали Пчёлы.

— За что?

— Ты не только спасла нас от гибели, когда отблагодарила нас, отдав Мёд Аль, но и преподала нам урок. Ты научила нас тому, как делать дары, чтобы сохранить жизнь и помочь другим сохранить совесть. Ты подсказала нам путь БлагоДати. И за этот урок мы принесли БлагоДар своему учителю.

— Я принимаю, — ответила Алиша, и довольные Пчёлки полетели по своим делам — заботиться о Цветах.

Алиша уже поднесла ладонь ко рту, уже почти прикоснулась языком к капельке нектара, чтобы попробовать на вкус полученный от Пчёлок БлагоДар. Но капелька сплюснулась в круг, и в руках Алиши опять появилась та же чеканная золотая пластинка с чьим-то очень знакомым лицом на аверсе и цифрами «1008» на обороте.

— Что это? — удивилась Алиша. — Ко мне вернулась Безконечная Сота?

— Да. Это твоя награда, — ответило Облако-Алиша.

— За что я её получила? Ведь я ничего не сделала?

— Ты сделала выбор и приняла правильное решение — ответило Облако-Алиша. — Прими свою награду и прими решение.

Алиша попробовала придавить пластинку, проверить на мягкость, но она оказалась твёрдой. В награде больше не было: ни мёда, ни нектара, — но было только золото.

— Это монета, — сказала Алиша.

— На эту монету можно купить всё, что захочешь, — сказало Облако-Алиша. — Она никогда не иссякнет. Что бы ты ни пожелала, всегда сможешь расплатиться этой монетой, и на каждом шагу под твоей ногой снова появится монета.

— Вау! Бесконечная сотка! — обрадовался Сарафан, раздуваясь от счастья. — Как же мне повезло! На меня теперь навесят кучу украшений и драгоценностей! А ещё я буду ездить в самом крутом автомобиле и поливаться самыми дорогими духами!

— Но мне ничего не нужно, кроме счастья для всех в Доме на этой Горе! — воскликнула Алиша, глядя вверх на Облако-Алишу. — Могу я купить на эту монету счастье для всех?

— За счастье для всех в Доме на этой Горе — другая цена: трудный путь испытаний, — ответило Облако-Алиша. — Оставь монету себе, и купи счастье для себя.

Долго ли думала Алиша? Нет. Потому что она уже приняла решение.

Она всмотрелась в небо глубоко-глубоко, подняла руку, бросила заветную монету в небо, и крикнула вдогонку:

— Мне не нужно счастья только для себя!

— Дура! — отчаянно всхлипнул Сарафан, поник и пригорюнился.

А монета улетела высоко-высоко, брызнула золотым сиянием и растворилась в Солнце внутри Облака-Алиши.

— Благодарю тебя, Облако! — радостно махнула рукой Алиша. — Прими мой БлагоДар!

— За что? — спросило Облако-Алиша.

— Ты наполнило моё сердце благодатью и помогло мне понять подсказку! — радостно ответила Алиша. — Каждый шаг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение. И наш следующий шаг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

— Ты приняла решение, — сказало Облако-Алиша. — Теперь на этой Горе обретут счастье все, кто ищет счастья. Но твои шаги на Горе испытаний станут больше. И на каждом шаге тебя будет ждать выбор. И каждый раз тебе предстоит принять решение. И только от твоего решения зависит: дойдёшь ли ты до Дома, проложив дорогу всем, кто идёт за тобой, или станешь камнем распутья для тех, кто пойдёт по Горе.

— Да! Теперь я это знаю!

— Торопись, Алиша! Дом ждёт тебя! Он уже ждёт тебя! — крикнуло Облако-Алиша и вместе со всеми облачками растворилось в небе.

Глава 15. Орёл и Решка

 
Небо над головой Алиши было чистое-чистое: ни единого облачка, ни единого пятнышка.

— Скоро. Скоро. Скоро. Скоро! Скоро!.. — вновь всколыхнулись хором Гладиолусы и приподнялись, вставая в полный рост, который уже дошёл Алише до подбородка.

— Спеши! — взволнованно сказал Пурпурный Гладиолус.

— Очень скоро мы вырастем выше твоей головы! — добавил Алый Гладиолус.

— Мы вырастем так, что за нашими плечами ты не сможешь разглядеть дорогу! — уточнил Розовый Гладиолус.

— Как я попаду домой, если не смогу видеть дорогу? — испугалась Алиша.

— Разве ты не получила свою подсказку? — удивились Гладиолусы.

— Получила, но я приняла решение и выбросила подсказку в небо.

— Эта дурочка решила окончательно заблудиться! — подзуживал Сарафан. — Она выбросила бесконечную сотку в небо! Сама сорит деньгами, а мне говорит, что я не умею себя вести! Вот и хорошо, что выбросила, будет теперь такой же слепой, как я.

И Сарафан, которому было очень обидно за свою слепоту и упущенные возможности, опять заныл от горя.

— Выбросила монету в небо? — улыбнулся Пурпурный Гладиолус.

— Разве можно хоть что-то выбросить в небо? — удивился Алый Гладиолус.

— Всё, что мы бросаем в небо, с лихвой возвращается обратно, — пояснил Розовый Гладиолус.

— Значит, и моя монета вернётся? — спросила Алиша.

— Обязательно вернётся, это же Безконечная Сота, — ответили Гладиолусы. — Но когда она вернётся, тебе вновь предстоит сделать выбор.

— Какой выбор? — спросила Алиша.

— Монета — одна. Но у каждой монеты две стороны, — объяснил Пурпурный Гладиолус. — Тебе придётся выбрать между Орлом и Решкой.

— Но разве монетка не сама принимает решение, какой стороной упасть: решкой или орлом? — спросила Алиша.

— От монеты ничего не зависит. Человек сам хозяин своего выбора. Каждая подбрасываемая монетка лишь показывает тот путь, к которому стремится человек, — ответил Алый Гладиолус.

— Если выберешь Орла, монета полетит дальше, показывая дорогу, и вершина Горы всегда будет под защитой. Но все задачи по дороге к вершине тебе придётся решать самой, — сказал Алый Гладиолус.

— А если выберешь Решку, монета упадёт под ноги, и ты сразу получишь решение всех задач, — сказал Розовый Гладиолус.

— А теперь: спеши, Алиша! — хором поторопили её Гладиолусы.

Алиша заспешила вверх по Горе. Но стоило ей сделать всего-то пару шагов, как макушки бутонов на шпажках Гладиолусов уже достигли уровня её переносицы.

От страха, что потеряет из виду вершину Горы, Алиша попыталась ускорить шаг. Но Гладиолусы росли так тесно друг к другу, а их стебли стали настолько крепкими и мощными, что Алише пришлось делать усилия при каждом шаге, раздвигая руками и плечами плотный гладиолусовый строй.

Так, протискиваясь сквозь густоту, пахнущую горечью травяного сока, смешанного с пьянящим цветочным нектаром, Алиша с трудом делала шаг за шагом, тщетно вглядываясь вперёд; но с каждым шагом впереди становилось всё больше прикасающегося к лицу цветочного огня и всё меньше простора для глаз.

— Куда мне идти? — растерялась Алиша, когда Гладиолусы и вовсе укрыли её с головой, спрятав от любого глаза, кроме пристального взгляда сверху, направленного на её макушку.

— Смотри на небо, — донеслось со всех сторон. — Твоя монета возвращается. Пришло время для выбора.

В это время снизу, от окружавших Гору лучиков городских улиц, отделилось небольшое тёмное пятнышко размером с монетку. Оно поднялось в небо и полетело вверх на Гору, стремительно приближаясь к Алише.

«Орёл или Решка? — думала Алиша, заметив в небе монету. — Мне так нужно побыстрее попасть Домой. Без решения всех задач я не смогу добраться к вершине. Мне очень нужна Решка».

— Решку! Решку! Решку! — начал скандировать Сарафан. — Я выбираю лёгкий путь! Пусть монета упадёт и даст все решения! Я не хочу учиться! Я хочу на новый уровень!

И Сарафан опять запел:

«Новый уровень готов?

А Сарафан уже готов!

Сарафан, как пионер, —

Новым уровням пример!»

Пятно на небе приближалось и обретало форму.

У монеты широко распахнулись крылья, похожие на парус дельтаплана. А под монетой висел кубик, в котором Алиша с трудом разглядела очертания аквариума из магазина «Живые Цветы».

— Там же Шипы! — испугалась Алиша. — Они разобьются!

Алиша вспомнила, что в магазине она просила выпустить живых Шипов в озеро у Дома. Сердце Алиши сжалось в комочек, и она что есть сил закричала в небо:

— Орёл! Орёл! Лети дальше, Орёл! Мне не нужна Решка!

Монета сделала рывок крыльями и оказалась над головой у Алиши.

Теперь она смогла хорошо разглядеть двух крупных Орлов, летевших так близко друг к другу, что со стороны казалось, будто это и не два Орла вовсе, а один Орёл, но с двумя головами.

В клювах у двухголовой птицы был зажат стальной прут, который удерживал канаты, закреплённые на стеклянном кубе, парящем в нескольких метрах ниже орлиного дуэта.

Аквариум был доверху заполнен водой, а внутри испуганно прижимались ко дну три Шипа, которые впервые в жизни летели.

— Теперь ничего не бойся! — прошелестели Гладиолусы. — Следи за тем, куда летит двойной Орёл, и иди в ту же сторону. Мы охраняем: и Дом, и тебя, и всю Гору; а Орёл — твой личный телохранитель. Он уже несёт тебе помощь.

— Крокодилы на Гору летят, — ревниво буркнул Сарафан. — Это какой же надо быть дурой, чтобы выбрать крокодилов вместо решения?!

Но Алиша уже никого не слышала. Она пристально наблюдала за пролетавшим над её головой аквариумом, волнуясь о перепуганных Шипах.

Орлы с Шипами полетели дальше, набрали высоту и быстро оказались почти у вершины Горы. Здесь Орлы замерли в полёте, планируя на широко распахнутых крыльях, аккуратно прицелились и, раскрыв клювы, сбросили аквариум на Гору.

— Ах! — испуганно вскрикнула Алиша. — Почему Шипы падают? Я же выбрала Орла!

— Не беспокойся о Шипах! — донёсся до Алиши голос Орла. — Они ждут тебя! И мы ждём тебя дома!

Аквариум, вопреки закону всемирного тяготения, забыв и о силе тяжести, и о Ньютоне, вместо того, чтобы рухнуть, начал медленно планировать, как на парашюте, и мягко приземлился чуть выше кромки лесной полосы, возникшей из ниоткуда и заботливо принявшей живой груз в свой зелёный подол.

В момент приземления аквариум всё-таки разбился. Крошечные осколки алмазными брызгами рассыпались за лесом, по берегам круглого рва. Каждый осколок переливался, играя светом, и сотнями микроскопических граней преломлял и отражал солнечные лучи. А вода из аквариума заполнила ров, который ещё недавно был каменной дорожкой, по которой гуляла Алиша вокруг многоликого Домика.

Сбросив аквариум с Шипами, Орлы не стали возвращаться вниз, но покружили над лесом, присматривая: всё ли там в порядке.

Убедившись в безопасности для Алиши, Орлы полетели выше и, достигнув самого пика Горы, облюбовали шпиль на крыше Дома. Здесь, примостившись поудобнее, Орлы прижались друг к другу спинами, направив взоры в противоположные стороны: один на запад, а второй на восток; и Орёл замер живым камнем.

Но этого Алиша уже не видела. Как не видела и того, что сталось с Шипами.

Гладиолусы остались за спиной, а Лес, выросший на её пути, загораживал плотной ширмой сцену, где разворачивалось действо, в которое Алише ещё только предстояло вступить.

Глава 16. Ле-С-Частье

 
Гладиолусы за спиной Алиши уже поднялись трёхметровыми огненно-алыми великанами.

Никаких воинственных чужаков в поле зрения не обнаруживалось, однако это нисколько не притупляло бдительность гладиолусового войска. Стражники упирались друг в друга плечом к плечу и, охраняя подступы к Горе, строго посматривали по сторонам.

А в это время Алиша входила в богатую кислородом зелёную полосу.

Густой смешанный Лес приветствовал её прохладной тенью и разноголосым оркестром жизни: птицы распевались переливчатыми ариями, деревья аккомпанировали потрескиванием коры и перешёптыванием листьев, травы тоненько позванивали колокольчиками росинок, а лесные звери на все лады и музыкальные аккорды здоровались с Алишей.

И кто сказал этим ребятам, что Алиша проголодалась в пути?

Белочка несла Алише орешки, Заяц — капустные листья и пряные корешки, Синица — ягодные гроздья. Ёжик угощал Алишу лесными фруктами. Даже Волк с Лисой росой напоили.

— Прими наш БлагоДар за счастье Леса, — говорили лесные жители, угощая Алишу дарами от чистого сердца.

И каждый рассказывал, что в чудесном Лесу жизнь теперь, словно в сказке. Никто никого не обижает, все славно живут, да друг о дружке заботятся.

— А кушать друг друга перестали? — расспрашивала Алиша.

— Перестали, — наперебой отвечали лесные, — перестали. Зачем же друг дружку кушать, когда такое Солнце над Лесом поднимается, что своим светом всем пищу да ласку даёт?

— А ты, Волк? — спросила Алиша. — Неужели и ты теперь одним Солнцем сыт? Неужто резню прекратил?

— Да, грешен, Алиша, скрывать не стану. Резал прежде. Бывало. Частенько резал, — отвечал Волк. — Да на то у меня природа такая была: резать велела, чтобы брюхо умастить. Душа ведь у меня раньше где жила? В ногах она жила, Алиша. А от ног — прямиком в брюхо. Там и осаду держала. Мяса требовала. Да так, чтобы крови побольше.

— А нынче: как тебе живётся? Без мяса-то?

— Нынче у меня душа выше брюха поднялась. И не мяса просит, а добра да любви. Вот и кормлю её.

— И что другие клыкастые? — допытывалась Алиша. — Каковы?

— Все теперь таковы, как я, — отвечал Волк Алише. — Я по южному склону Душу Горы добром кормлю, брат мой Песец — по северному, сестрица Лиса — по западному, а дядька Тигр и тётушка Росомаха — по восточному.

— А кровь? Запах крови нос, поди, щекочет?

— Щекочет, — улыбнулся Волк. — Как же не щекотать? Ох, как щекочет, Алиша! Да по-иному. Кровь ведь нынче капелькой одной проливается, и рождение новой животины лесной означает. Не в боли рождение, а в счастье. Радуюсь я, Алиша, крови. На запах крови бегу: охранять, дары лесные малышу да матери принести. Я — по южному склону Горы, брат мой Песец — по северному, сестрица Лиса — по западному, а дядька Тигр и тётушка Росомаха — по восточному.

— Как же так? По всем склонам по одному охранителю, а на восточном — два? — удивилась Алиша.

— Больно широка восточная сторона, — ответил Волк. — Одному смотрителю там не справиться, за всей кровью не углядеть. Мы кровь чуем, малыша спешим приветствовать, а по нашему следу уже и няньки бегут: помогать его на ноги поднимать, да мать учить о нём заботиться. Вот и к тебе все в срок придём. Да ты, Алиша, и без этих нянек справишься… Другие с тобой Няньки будут…

— Выходит из твоих слов, что я тоже мамой стану? — обрадовалась Алиша.

— Ты и сейчас мама, да пока ещё учишься быть большой Мамой.

— Не понимаю я тебя, Волк.

— А чего тут понимать? С тем, чтобы жизнь дать такому Малышу, что к тебе идёт, никакая мама не справится, пока большой Мамой не станет. Слишком велик тот Малыш. Да ты и сама поймёшь, когда твой срок придёт.

— И когда мой срок придёт? — заинтересовалась Алиша.

— Есть тут у нас один пернатый. Все у него по старой памяти о своих сроках выспрашивают. Можешь к нему сходить, — ответил Волк. — Да только твой срок, кроме твоего Малыша, никто не знает. Весь Лес этого Малыша ждёт. И не только Лес, вся Гора его ждёт с надеждой, верой и любовью.

Сарафан, как расслышал разговор о Малыше, тут же вздулся от недовольства:

— Та, что внутри меня, большой Мамой стать надумала? Ещё чего не хватало! И во что я после этого превращусь? На мне появятся растяжки, ткань на груди и животе отвиснет, и я лопну по швам! Я стану потасканной тряпкой! И кто на меня после этого посмотрит? И кто меня захочет? И кому я буду нужен? Я не хочу терять фасон! Я — категорически против!

— Алиша, твой Сарафан похож на птицу, которую мы хотим из Леса изгнать, — строго сказал Волк и посмотрел на Сарафан неодобрительно.

Взгляд Волка безглазому Сарафану ни о чём, но слова лесного сторожа донеслись до уха быстро, а изворотливый ум тут же рассчитал: фигуру портить не хочется, но быть изгнанным изгоем не хочется ещё больше, — и Сарафан примолк, поник и пригорюнился.

И у Алиши на сердце неспокойно стало. Ой, как неспокойно! Только не Сарафан был тому причиной, а вскользь упомянутая новость о птице.

— Что за птица такая? И почему вы хотите её из Леса изгнать? — попыталась Алиша Волка расспросить.

— Не тревожься так, — ответил Волк. — Я тебя до окраины Леса провожу, а по дороге всё и узнаешь.

Не стала Алиша настаивать. Поняла: не нравится Волку о птице говорить, что-то и его сердце изнутри гложет. Подождать решила, когда удобный момент настанет.

И пошла Алиша дальше по Лесу в сопровождении Волка, а все птицы и звери, что им на пути встречались, приветствовали Алишу и угощали:

— Откушай лесные лакомства Алиша, сил перед трудной дорогой наберись.

— Значит, трудная меня ждёт дорога? — расспрашивала Волка Алиша.

— Да разве же у большой Мамы путь лёгок? Ну-ка, успей: за всеми усмотреть, всех на ноги поднять да жизни научить.

— Не пойму я: чем же большая Мама от мамы отличается?

Улыбнулся Волк, хвостом махнул и говорит:

«Скоро поймёшь, Алиша. Давай, я пока тебе о мамах задачку задам.

Вот живёт у нас в Лесу одна птица. Как приходит ей срок мамой стать, прилетает она в чужое гнездо, в котором птичка-невеличка яйца высиживает, да своё яйцо туда подкладывает. Не хочет эта мама своего птенца сама растить. А как проклюнется её птенец, так он всех других птенцов из гнезда выкидывает. А чужая мама, даже своих детей лишившись, подброшенного птенца не бросает, принимает как своего: согревает, кормит, заботится.

Вот и решай задачу: кто из них мама? Та, что яйцо снесла да подбросила, или та, которая чужого птенца на крылья подняла?»

— Мама — та, что птенца вырастила! — не раздумывая, ответила Алиша. — Тут и решать нечего!

— Вот и выходит, что быть мамой и уметь быть мамой — разные вещи, Алиша, — продолжал Волк. — А большая Мама — это всем мамам Мама. Она и сама мамой умеет быть: жизнь дать и любое дитя, как своё, вырастить и жизни научить, — и всем, кто не умеет пока мамой быть, помочь может. А та мама, которая не хочет учиться мамой быть…

Не успел Волк договорить. Алиша его вопросом остановила:

— Значит, птица, что детей своих растить не умеет, и есть та, которую вы хотите из Леса изгнать?

— Она, — ответил Волк. — Кукушка совсем никого не слушает. Не хочет учиться мамой быть, и всё тут! Долго мы на Лесном Совете думали: всё взвешивали, и так и сяк, чтобы всем было хорошо. Но так, чтобы всем было хорошо, эта задача не решается. Только одностороннее решение нашли: Кукушку из Леса выгнать. Пока мамой быть не научится, в Лесу ей не место. Наш Лес для счастья растёт. Нельзя в нашем Лесу своих детей бросать и чужие гнёзда разорять.

— То есть, чтобы в Лесу счастье сохранить, вы решили Кукушку из счастливого Леса выгнать? — переспросила Алиша и остановилась, как вкопанная.

— Почему остановилась, Алиша? — воскликнул Волк. — Идти тебе надо вверх, к Дому! Твоя Гора растёт, пока ты наверх идёшь. Ты остановишься, и Гора остановится, и вся жизнь на Горе остановится, и Дома ни у кого не будет: ни у тебя, ни у нас.

Попыталась Алиша шаг сделать, да ногу не смогла от земли оторвать, горечь сердца всё тело сковала.

— Не могу дальше идти, пока задачу не решу.

— Так решили же мы задачу! — воскликнул Волк.

— Нет, Волк, не решили. А под свои интересы решение подогнали.

Глава 17. Ма Ку к Ушку

 
Каждый миг мы стоим перед выбором. И каждый шаг мы принимаем решение. И наш следующий шаг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

Постояла Алиша молча, о кукушкином материнстве подумала, о судьбе всего Леса и каждой лесной семьи, а после к Волку обратилась:

— Говоришь, Кукушка никого слушать не хочет. А вы на Лесном Совете саму Кукушку выслушали?

— Нет, — ответил Волк.

Хотел было Волк объяснить, почему так случилось, да не успел.

Ветка на ближайшем дереве в движение пришла: качнулась, заиграла листочками.

— Шшш… — донеслось тихонько сквозь шелест, а из листвы птица-рябушка голову показала. — Тсс…

Слетела Кукушка с ветки, присела Алише на левое плечо и зашептала на ушко:

— Никто меня не спрашивал! И слушать никто не хочет. Хоть ты выслушай, Алиша.

— Выслушаю, — отвечает. — А почему на ушко шепчешь?

— В страхе живу, прячусь, боюсь: расслышат лесные жители, что я здесь, да из Леса вон погонят.

— Не бойся, Кукушечка, не погонят, — успокоила Алиша и на Волка строго посмотрела: — Мы Лесной Совет соберём, чтобы все тебя услышали.

Понял Волк, кивнул одобрительно, аукнул на четыре стороны, клича сбор на Совет.

Отозвался Лес, зашумел.

Со всех сторон к Алише представители лесных народов и семейств сходиться и слетаться стали.

А когда собрался полный круг, тут Алиша и Совет держать начала.

— Как вошла я в Лес, то молва кругом стояла, что в чудесном Лесу жизнь теперь счастливая, словно в сказке. Так ли это?

— Так! — отвечали лесные жители.

— А ещё сказывали, что все славно живут да друг о дружке заботятся. Так ли это?

— Так! — отвечали лесные жители.

— Так, да не совсем, — качнула Алиша головой укоризненно. — Ну-ка, признавайтесь: что не так?

Переглянулись участники Совета, на Кукушку посмотрели, меж собой посоветовались: говорить или не говорить? Но разве скроешь проблему, которая сама на свет белый вылезла?

И начали они признаваться, жаловаться. Мол, все уже по-новому жить стараются, а одна птица ещё за старое держится, никак счастливо жить не хочет. И своё счастье не устраивает, и другим счастливо жить не даёт.

— Почему сразу не сказали? — спросила Алиша.

— Сами думали всё уладить… Огорчать тебя не хотели, — смутились лесные жители. — Ты за счастье в Лесу большую цену платишь, а тут такое…

— Да разве эта цена чего-то стоит, если хоть один несчастный остался?! — воскликнула Алиша, ещё пуще огорчаясь.

Опять переглянулись лесные жители в поисках ответа, носы потёрли, клювами повели, лапы и крылья в стороны развели: «Нет ответа! Не нашли!»

— Вы меня всю дорогу за счастье Леса благодарили, — продолжила Алиша. — Да только знаете ли вы, что такое счастье? Каково оно — ваше счастье?

— Жизнь в любви и согласии! — отвечали лесные жители. — Семья настоящая! Дружба крепкая! Забота друг о дружке!

— Обо мне вы позаботились, друг о дружке заботитесь, а Кукушка разве вам не подружка? Может, пришло время и о ней позаботиться? — спросила Алиша и Кукушку по крылу погладила, словно под своё защитное крыло взяла.

— Какая она нам подружка, если наши дома разоряет? — возмутились пернатые участники Совета.

— Ваши дома разоряет, и в свой дом несёт? Неужели воровка?

— Нет! Нет! — наперебой заговорили лесные жители. — Нет у Кукушки своего дома! И не было никогда! А всё равно — воровка! Счастье у пернатых семей ворует!

— Значит, у всех птиц гнёзда есть, а у Кукушки нет? — уточнила Алиша. — Может неспроста всё это? Может у Кукушки спросим: отчего так?

Сжалась Кукушка в комочек, оглянулась боязливо по сторонам, и молвила:

— Да разве же я счастливой не хочу быть? Хочу! Ох, как хочу! Только о счастье и мечтаю с утра до ночи! Да где оно, моё счастье? Затерялись от него ключи. Не найти никак! Думаете, в радость мне ваши гнёзда разорять? Нет! А как иначе быть? Не знаю… Беда у меня горькая. Горше ни у кого нет!

— Рассказывай о своей беде! — со всех сторон раздалось. — Может, сообща с задачей справимся!

Кивнула Кукушка и рассказ о своей беде начала:

«У птиц испокон веков заведено: парами дома строить. Муж да жена вместе для своей семьи гнёздышко готовят. В это гнездо мама яйца кладёт, там и детишек растит, а папа их защищает, о всей семье заботится: и о жене, и о детках малых.

А у меня мужа нет. А потому и дома нет!

А без мужа и без дома как деток растить? В лесу без дома дитя не вырастить. Лес у таких бесприютных горемык детей отбирает!

Страшно мне. Если детёныш со мной останется, обездоленным вырастет, ущербным для Леса сиротой-безотцовщиной, или вовсе погибнет под кустом придорожным, али на пищу кому пойдёт… Вот и отдаю туда, где птенчик счастливым будет, где о нём позаботятся: прокормят, воспитают, на крыло поднимут, в большую жизнь выпустят! В надёжные руки отдаю ребёночка!»

— Выходит, что Кукушка никак не может научиться мамой стать, потому что мужа у неё нет! Вот и решена задача! — воскликнул Волк, и на Кукушку участливо посмотрел. — Так бы сразу и сказала, девонька! Помогли бы тебе всем лесным миром!

— Не сходится что-то! Врёт Кукушка! — возмутились пернатые. — Откуда у Кукушки дети берутся, которых нам подбрасывает, если мужа у неё нет? Не бывает так!

Прижалась Кукушка к Алишиному плечу, заплакала:

— Есть муж. Да нет Мужа. Вечная брошенка я с приплодом. Никому не нужная бездомная мать-одиночка! Даже сказать стыдно…

Загудел Лесной Совет:

— Говори! Всю правду говори, Кукушечка!

Всхлипнула Кукушка, нос крылом утёрла и рассказ свой продолжила:

«Муж мой делами по горло занят! Да так, что они всё время у него в горле торчат! Гнездо строить, семью оберегать, деток поднимать ему некогда. Так некогда, что Мужа у меня, получается, и нет вовсе!

Всякий раз по весне, когда природа расцветает и жизнь пробуждается, чтобы начало жизни дать, все семьи в пары соединяются. И мы с Мужем соединиться пытаемся, да никогда не получается. Муж меня зовёт, манит, а как я на зов прихожу, обнимет меня разок, да сразу после этого отворачивается и по делам летит, обо мне позабыв!

Один миг в году счастлива бываю за мужниным крылом. А потом целый год слезами горючими умываюсь.»

Помрачнел Волк, опять в разговор вступил:

— У каждого мужчины семья на первом месте, а потом уже дела. Сначала семью создать надо, дом обустроить, детей воспитать, а потом уже и обо всём мире заботиться пора наступает. Как же так случилось, что для твоего мужа дела важнее семьи стали?

— Не знаю, — сквозь слёзы ответила Кукушка и крыльями лицо от стыда прикрыла.

Возмутились участники Лесного Совета несправедливостью, начали Кукушку жалеть, о её бабьей доле горемычной причитать, а Мужа Кукушки ругать да корить:

— Да как же ему не совестно? Разве можно беременную женщину бросать, да бездомной по миру пускать?! Какой же он мужчина после этого?

— Ку-Ку! — донеслось с макушки ближайшего дерева. — Обо мне поговорить решили? Ну, давайте, поговорим: покумекаем да покукукаем! Ку-Ку! Ку-Ку! Ку-Ку!

Встрепенулась Кукушка, обрадовалась:

— Муж меня зовёт! Любит меня!

Крылышки расправила — к Мужу на зов любви лететь!

Да не тут то было.

Как услышали лесные жители зов, забеспокоились, зашумели, головы вверх подняли, закричали наперебой:

— Сколько мне ещё жить осталось? А мне сколько? И мои года сосчитай! А когда мой срок придёт? Расскажи!

И Сарафан взмолился:

— Ответь! О моём сроке ответь!

Слетел с дерева Муж Кукушки, сел к Алише на макушку, на жену свою сверху вниз посмотрел и говорит:

— Жаловаться на меня жена надумала? Ну, тогда и я вам всю правду о ней скажу. Эгоистка моя жена. Такая, что свет не видывал! Только о себе думает. Свои желания выше моих дел ставит. А желания все низменные, материальные. Дом иметь хочет, семью и детей. Только и умеет, что жизнь давать, а ничего другого не умеет! А на мне все сроки держатся. И у моих дел все сроки горят! И что мне делать? С чего начинать?

Подумали участники Совета и отвечают:

— Как с чего? С семьи начинай! Вот сейчас весна, самое время семью создавать и дом строить!

Оглядел Муж Кукушки всех, кто на Совет собрался, оценил сверху ситуацию и говорит:

— Так, значит так! Лети ко мне Жена, будем семью строить! Ку-Ку!

Подлетела Кукушка к Мужу, села с ним рядышком на Алишиной макушке, к груди его крылом прижалась, глаза от счастья прикрыла…

— Ку-Ку! — запел Муж Кукушки ласково. — Давай, Жена, обниму тебя. Ку-Ку! Ку-Ку! Люблю! Ку-Ку! Ку-Ку! Дом с тобой построим, ребёночка родим, заживём на славу! Ку-Ку! Ку-Ку! Ку-Ку!

А лесные жители услышали его песню, да ещё пуще зашумели, лапами-крыльями замахали, закричали наперебой:

— Расскажи, сколько мне ещё жить осталось? О моём сроке поведай! Мои года сосчитай! А мне сколько? А мне?

Выстроились в очередь: на приём к Мужу Кукушки записываться. Кто на листочках свои вопросы пишет, кто в памяти перебирает, чтоб ничего не упустить. Все о самом важном спросить хотят, о сроках своей жизни прознать.

И Сарафан всей материей заволновался: успеть в очередь встать, да о своём сокровенном дознаться.

Отодвинулся Муж от Кукушки, сдвинул брови озабоченно:

— Ну всё, Жена! Дальше сама управляйся. Пора мне! Дел у меня по горло! — и обратно Кукушку на плечо Алишино с макушки скинул. — Нечего рядом со мной сидеть! От дел отвлекаешь!

— Не бросай меня, любимый! Как я без тебя жить буду? — зарыдала Кукушка, свою судьбину оплакивая. — Неужто дела подождать не могут, пока мы дом построим?

— А ты на них посмотри, — окинул Муж взглядом толпу просителей. — Разве они ждать способны? Вон какой поток молящих выстроился! Весь Лес с вопросами да чаяниями ко мне идёт. Ну ка, всех выслушать и каждому срок отмерить! Некогда мне о доме заботиться, Жена!

— А мне что теперь делать? Детёныш уже во мне зреет!

— Ну присмотри ему в Лесу условия подходящие: семью заботливую, надёжную, гнездо качественное, — отмахнулся Муж от Кукушки. — Не отвлекай пустяками! Лети уже!

— Нет, — сказала Алиша, и рукой Кукушку придержала. — Посиди ещё у моего ушка. Не решили мы ещё задачу.

А после к участникам Лесного Совета обратилась:

— Вы Кукушку хотели из Леса изгнать, чтобы она вам жить счастливо не мешала. Чтобы гнёзда не разоряла, детей своих подбрасывая. А кто в её беде виноват?

— Муж! — закричали в ответ. — Муж виноват!

— Почему? — спросила Алиша.

— Не заботится о ней! — ответили лесные жители.

— А почему не заботится? — опять спросила Алиша.

— Потому что эгоистка она — счастье наше ворует! — раскричались пернатые.

— Она ли ваше счастье ворует, или вы её счастье крадёте, а она лишь в ответ вора бьёт? — спросила Алиша.

— Да это же замкнутый круг какой-то получается! — воскликнули лесные.

— Конечно, замкнутый, — ответил Муж Кукушки, — на часы посмотрите.

Глава 18. Часовой меХанизм

 
Огляделись лесные жители по сторонам в недоумении. О каких часах Муж Кукушки говорит, если в Лесу часов нигде нет?

— Где часы искать? — спрашивают. — Куда смотреть? Нет у нас часов! И никогда в Лесу часов не было!

А Муж Кукушки молча на Алишиной макушке сидит, глаза прикрыл, внутрь себя смотрит и улыбается.

— Да он, поди, издевается над нами! — возмутились лесные жители. — Вместо ответа о наших сроках, часы заставил нас искать, а сам в себя погрузился.

И Сарафан нетерпеливо вздулся от возмущения.

— Ну-ка, отвечай, когда мой срок настанет! — закричал наверх Сарафан. — Сидишь надо мной, голову моей Алиши собой покрыл, и в рот воды набрал? Отвечай! Сколько мне ещё жить осталось? Я жить хочу! Года мои сосчитай! Да побольше отмерь! Не хочу помирать!

А лесные жители свои бумажки с вопросами в трубочки-стрелочки свернули и начали в Мужа Кукушки кидать:

— Не молчи! Отвечай! Отвечай о наших сроках! Сколько нам ещё жить осталось?

Полетели уколы вопросов в голову Алиши. До Мужа Кукушки не достают, а Алише в середину лба стрелами утыкаются.

И чем больше стрел в лоб летело, тем сильнее краснело то место на лбу Алиши, куда стрелы вопросов попадали.

Загорелся лоб Алиши красным пламенем боли!

Всю боль всех вопросов Алиша почувствовала, а ещё большую боль от того, что вопросы эти у лесных жителей возникают.

— Постойте! — вскрикнула Алиша, и руку к лицу подняла, пытаясь ладонью от стрел-вопросов защититься.

А раз руку подняла, значит и ответ держать надо.

Взглянула Алиша на свою руку, на то место, где люди часы носят, видит — бьётся что-то на запястье:

«Тик-так! Тик-так! Тик-так!»

Приложила Алиша запястье к уху, послушала, что ей часики пульса поведали:

«Когда-то давным-давно не было времени. И часов не было. И смерти не было. И зла не было. Счастье только было.

И держала Пара своей любовью Жизнь и Счастье для всех. И был у Пары Дом.

И у всех был Дом. И все живущие были на равных. И все жили счастливо.

А потом появилось зло. Захотелось живущим для себя большего счастья, чем для других. И разбился Дом Пары на две части. А все живущие стали свои дома заборами окружать.

И с той поры счастье начало убывать, в золе зла растворяться.

Испугались все живущие, что счастье совсем закончится, и начали учиться сроки своего счастья считать.

А как появились сроки, появилась смерть.

И начали живущие уже не сроки счастья считать, а сроки жизни.

А чтобы сроки считать, понадобилось время.

А как появилось время, понадобились часы, чтобы время отмеривать.

И появились часы.

И спрятались часы внутри сердца.

А чтобы часы работали, разбилась Пара на начало жизни и её конец. И поселилась внутри часов, на разных концах стрелок времени, ход времени держать.

Она жизнь вперёд из источника толкает, а Он — обратно к источнику возвращает.

И так повелось с тех пор: Она жизнь начинает, а Он сроки сторожит.

Она вперёд бежит, ускоряя, а Он следом идёт замедляя.

И только один раз по ходу движения времени в мировых часах эти стрелки на миг в их разбитом Доме соединяются. И когда соединяются — новые часики внутри появляются.

И часиков всё больше… И время всё плотнее…

И не может Пара навсегда соединиться, пока стрелки времени крутятся.

И пока стрелки времени крутятся, Дом разбит на две части.

И чем дольше стрелки крутятся, тем больше памяти стирается.

А если память совсем сотрётся, то стрелки времени никогда не остановятся.

И чтобы Паре соединиться, нужно разбитый Дом в цельное соединить.

А чтобы Дом цельным стал, нужно ход времени преодолеть и всё вспомнить.

И потому, чтобы вспомнить, ключик-подсказку оставили. Выпустили Он и Она из себя по пташечке, и отправили разорванную пару в Лес куковать.

И с тех пор Кукушка яйцо новой жизни в чужой дом кладёт, а Кукушкин Муж о смерти поёт.

А часики пульса тикают, тикают, тикают…

И когда живущие перестанут время жизни считать, когда перестанут счастье на своё и чужое делить, и перестанут за своё личное счастье бороться, а начнут об общем счастье радеть, тогда и зло из жизни исчезнет, тогда счастье и жизнь ко всем на равных вернётся.

И тогда птахи к своему источнику вернутся, и тогда Дом в цельности будет сотворён, и тогда Пара Он и Она навсегда в цельном Доме соединится, чтобы Счастье и Жизнь для всех держать.

А пока ещё часики пульса тикают, тикают, тикают…»

Помолчала Алиша, послушала, а потом к лесным жителям обратилась:

— Вы в счастливом Лесу живёте, на Горе безконечной жизни, на которой Дом цельности растёт. А дома цельного для всех, счастья и жизни безконечной не хотите!

— Хотим! — отвечают лесные жители. — Очень хотим!

— Тогда зачем о сроках спрашиваете?

— У всего срок есть, — отвечают лесные жители. — Значит, и у счастья срок есть, и у нашей жизни тоже.

Покачала головой Алиша, и продолжила:

— Пока друг о дружке заботиться не научитесь, счастья не обретёте. Пока в безконечную жизнь не поверите, будете сроки свои считать. А пока сроки считаете, и смерть существует.

Задумались лесные жители. Начали Алишины слова обдумывать, на весах своей совести взвешивать.

Долго думали, со всех сторон слова рассматривали.

И в итоге согласились с её правотой.

А в это время Алиша к Кукушке и Мужу Кукушки обратилась:

— Не дадут вам в пару соединиться, пока смерть в часиках тикает. Ох и задачу же вы мне задали! Но и решение уже знаю. Туда и путь держу…

И положила Алиша Кукушку себе за пазуху:

— Пойдём со мной на Гору, Кукушечка! Там твоё счастье! А пока поспи внутри моей груди, под песню моего сердца. Отдохни. Намаялась ты.

Хотел было Сарафан возмутиться, да Волка убоялся. Как бы тот старое не вспомнил, да из Леса не изгнал…

А когда Кукушка уснула, Алиша её Мужу на ушко шепнула:

— Лети на самый верх Горы. Увидишь там Дом, а на нём — гнездо. Поживи пока в том гнезде, как в часах. Срок обратно отсчитывай. А как срок весь закончится, так Жена к тебе на зов прилетит. И никто вас уже не потревожит, потому что никто уже о своих сроках не спросит, потому как сроков уже не будет. И времени уже не будет. И часов не будет. А те часы, внутри которых ты Жену ждать будешь, гнездом вашим станет — цельным домом для Семьи.

Полетел Муж Кукушки вверх на Гору, а Алиша вновь к участникам Лесного Совета обратилась:

— Живите счастливо. О сроках своих не думайте и ни у кого не выспрашивайте. Помогайте своей заботой друг о друге Гору будить. А когда сердце Горы в Доме проснётся, Жизнь и Счастье у всех безконечным станет.

Разобралась Алиша с задачей, распустила Совет по домам и дальше в сопровождении Волка пошла.

И все, кто на пути встречался, спрашивали у Алиши совета. И всем она помогала, учила, как счастье полное обрести и не потерять больше.

Так, в учёбе, и прошла Алиша лесную зону. И уже расступилась зелёная полоса и поредела, открывая впереди крутой каменистый подъем. И уже последний Дуб, подпиравший выход из Леса, на пути оставался.

— Всё, Алиша, проводил я тебя. Пришла пора мне в Лес возвращаться, а тебе — новую задачу решать, да новый экзамен проходить, — сказал Волк, попрощался и вглубь Леса направился.

Глава 19. У Дуба

 
Подошла Алиша к Дубу и от неожиданности ахнула. Медведь из-за Дуба вывалился и дорогу Алише перегородил.

Увидел Медведь Алишу и прорычал на всю округу:

— Ох! Заждался я тебя, Алиша!

Да так прорычал, что Лес, вспомнив былое, сжался и притих, словно не было в Лесу никого, кроме Алиши и Медведя.

Посмотрела Алиша по сторонам:

— Что за тишина кругом? Куда все попрятались? Случилось что?

— Да как тут не случиться чему, Алиша, — рыкнул Медведь. — Непорядок сплошь. Кругом и рядком — один непорядок! Помогай в Лесу порядок наводить!

— И где в Лесу непорядок? — удивилась Алиша. — Я весь Лес обошла. И видела, как в Лесу хорошо: и свежо, и сытно, и весело, и довольно. Порядок в Лесу. Песни добрые. Радость. Счастье. Был непорядок, не спорю, повстречался и он на моём пути, да исправилось уже.

— Вот я и говорю, — покачал головой Медведь, — непорядок. Ты присядь-ка, а я тебе всё, что здесь приключилось, расскажу.

Оглянулась Алиша — куда присесть? И тотчас Дуб к её ногам ветку склонил, приглашая.

Присела Алиша на ветку, а Дуб заботливо обнял её своей лапой, от Медведя укрывая, листочки к её голове прижал и зашелестел:

«Погоди, Алиша, Медведя слушать. Прежде послушай, что Земля-Матушка сказывает.

Вот раньше, как оно было, Алиша? Не до того, как ты в этот Лес вошла, а много раньше. Ох, как много! Корни мои, что с Землёй шепчутся, слышали разговоры глубинные.

Мол, раньше здесь Святая Гора стояла.

А как той Горе жилось-ладилось, на коре моих предков-сородичей было сказано. Да сгнила от срока давнего кора. И теперь на земле уж никто о той жизни толком и не помнит. Только помнит ещё Земля. Та, что на тридцать три слоя корней моих глубже.

И помнит она, что до Неба высока да могуча та Святая Гора была. Щедростью могуча и благодатью.

И не было ещё в мире добра, потому что и зла не было. Благость одна кругом была.

И не было свободных, потому что и рабов не было, а только жизнь была в любви да согласии.

И не называлась вначале Гора Святой, потому что всё святым было. Всё светом было.

А потом свет меркнуть стал везде, кроме той Горы.

И прославилась та Гора Святой на все стороны земные: от восточной до западной и от северной до южной.

И никакой чужак со злым умыслом ту Святую Гору покорить не мог. Не подпускала Святая Гора к себе: ни с мечом, ни с огнём, ни с трубами медными. Солнцем ясным охранялась.

Светло на Горе было и ночью, как днём.

Ни гробов не знала та Гора, ни болезней. Ни рабов не знала, ни воевод. Свободная Гора была, и о войнах слыхом не слыхивала. И никто в той Горе червём не копался, изнутри её не пожирал. Да никто в неё отхожее не закапывал: ни сверху, ни снизу не вытравливал.

И всех Солнце кормило: и добром, и правдой одним на всех служило.

И было то Солнце — Любовью.

Да только что-то случилось. И те, кто на Горе той жили, видно, мало то Солнце ценили. И закатываться стало Солнце. Всё чаще и чаще за склон Горы закатываться.

И забывать стал народ о Солнце. Пошёл брат на брата. И не стало на Горе добра общего. И общей правды не стало. А восстала у каждого своя правда. И у каждого — своё добро.

И стали по всем склонам Горы только своё добро добрить. А если же два разных добра вместе сложить, то до добра не дойдёт, а лишь по миру пустится. Ведь каждое добро на себя одеяло лесное тащить станет.

И появились рабы, и пропала свобода.

И пошёл силой да хитростью добрый молодец рабий сын на верхушку Горы, да с мечом дядьки Доброго.

И встал на самом верху Святой Горы тот, кто впереди Гору у Солнца отобрал, а после имя у Солнца отнял да на своей груди то имя поместил.

Но стояла ещё Святая Гора. Верно стояла, Солнца своего дожидаючись.

Да не позволили люди добрые. Добро Горы по тёмным закромам прятать стали, дружину добрую свою добро топтать выпустили. Да карманный богатырь выпрыгнул, да Святую Гору ту в туесок крест на крест под землю укатал.

Так Святую Гору под землицу сыру укатали, а сверху кровушкой щедро полили.

Вот и стала здешняя животина кровушку друг дружкину пить, по усам вытирать. Сладка стала кровушка. Начали страхом жить, во тьме света искать, под воеводовы знамёна собираться…»

«Ох, Алиша, — выкатился из-под Дуба клубочек Трюфель, и свой рассказ начал:

— Дуб на земле стоит, и корнями в землю врос, и знает то, что Земля помнит. А я тебе расскажу, что не только Земля, но любая травинка и любая животинка знает, да не помнит уже; а грибница, которая гробницей всю Землю и любую травинку-животинку оплела, помнит.

А вначале, Алиша, когда ещё и людей не было, смерти не было. А будет, Алиша, так, что если женщина на эту Гору взойдёт и с мужчиной, что её на Горе ждёт, соединится так, что не будет больше ни мужчины, ни женщины, а будет целость единая, вот тогда Любовь новым Солнцем взойдёт, и смерти больше не будет, и даже гриб из гроба встанет и оживёт.»

— Да сказки всё! — возмутился Медведь, и ногами затопотал. — Не слушай ты дубину эту, Алиша! И грибов сопливых не слушай! Да и никого здесь не слушай!

А между тем свой рассказ начал:

— Вот раньше, как оно было, Алиша, до того, как ты сюда пришла? А ведь раньше, сколько я себя помню, наш Лес на плоской местности стоял. Устойчиво стоял. И не в паутине подземной связано, и не на коре сказочной нацарапано, а чёрным по белому писано, что не меньше, чем тыщу лет. И всё тут плоским было, окромя моего живота. И никто выше своего брюха не глядел, а на моё — даже и в мыслях глядеть не смел!

На этих словах погладил Медведь своё брюхо и довольно приосанился:

— Раньше-то я хозяином Леса был, и все звери меня боялись. Бывало, как рыкну! Вроде тихонько, а на весь Лес голос разносится! Все слушают, да мои указы выполняют. А нынче что? Рычи, не рычи, всё без толку! За их песнями разве кто меня услышит?

— Значит, говоришь, в страхе раньше жили? — уточнила Алиша.

— Да в каком таком страхе? — рыкнул Медведь. — В послушании! Ну, побивал иногда. Да то ж для порядка! Зато они у меня по струнке бегали, носы к земле передо мной склоняли. Плоско всё было, Алиша! Плоско и понятно! Направо посмотришь — плоско. Порядок! Налево посмотришь — плоско. Порядок! А нынче что? Ведь ничего же плоского не осталось! Гора эта чудная, на которой вдруг наш Лес оказался, растёт и растёт без устали! И Лес вместе с Горой растёт! И всё в Лесу растёт! Каждый камешек, каждая травинка малая — и те растут! Но самое страшное, Алиша, даже не это. Самое страшное: мысли у зверья вверх расти начали! Да так, что они головы подняли! В небо смотреть научились! О высоком рассуждать взялись! Уж скоро, того и гляди, как человек, на двух лапах ходить станут!

— Так ведь, и ты сам на двух лапах ходишь!

— Мне-то можно. Я — Медведь. У меня силища. Вона! Смотри! — и Медведь пнул лапой мощный Дуб, на ветке которого сидела Алиша, да так пнул, что Дуб пошатнулся и чуть было не сбросил: и Алишу, и все свои ещё не созревшие жёлуди.

— Остановись! — воскликнула Алиша. — Знаю, что твоей силы хватит Дуб свалить! Но только не смей! Сила — она на то и даётся, чтобы слабых защищать. А ты крушить всё вздумал!

— Да ты ж не слабая, Алиша! — усмехнулся Медведь. — Ты же посильнее меня будешь! Чего испугалась?

— Не боюсь я тебя, Медведь. И не силой с тобой мериться пришла. Но понять тебя хочу.

— А чего меня понимать, — рыкнул Медведь обиженно: — Сама видишь, какая сила во мне. А значит, и правота моя должна быть. А они… Эх, ма… Мелкота…

— Вот ты о себе рассказал, а как народу при тебе в Лесу жилось? — расспрашивала Алиша.

— Хорошо жилось. А чем плохо, если мне хорошо?

— Тебе хорошо было. А лесному народу как?

Почесал Медведь брюхо и задумался:

— А это у зверья спросить надобно. Теперь Лес меня за хозяина не принимает, и сам за себя ответ несёт. Говорю же тебе, непорядок кругом. И как дальше жить? Ума не приложу…

— Так давай у самих жителей и спросим: как дальше жить? Как они решат, так и будет.

— Нет, Алиша. Знаю я, что зверьё скажет. А я только так сделаю, как ты рассудишь. Гора, на которой здешний Лес растёт, твоя. Знамо, и Лес твой. Помоги ты мне на зверей управу найти!

— И что же здешние говорят? — допытывалась Алиша.

— Что не хозяин я больше, а равный им. Такой же, как и они, — житель твоего Леса. И что плоской жизни не бывать больше. И рычать теперь можно только в общем оркестре, для яркости неплоской и музыкальности, и только тогда, когда басы вступают.

— Значит, так тому и быть! — решила Алиша и бывшему лесному хозяину наказала: — А ты, Медведь, больше в Лесу не шуми, силой своей попусту не размахивай, а на общую пользу её направляй. Когда на благо Леса твоя сила понадобится, на помощь приходи, в берлоге не отлёживайся.

— И что же выходит: я согласиться с тобой должен? — насупился Медведь.

— Сам же сказал, что моя эта Гора и Лес мой, и как я рассужу, так и сделаешь.

— Ну, сказал, — хлопнул себя по лбу Медведь. — Так, может, я сдуру ляпнул, не подумавши!

И принялся Медведь Алишу со всех сторон обхаживать, да уговаривать:

— Я-то не подумал, а ты, девонька, подумай. Оставайся со мной. Я для тебя в два счёта весь Лес опять по струнке построю! Ты только скажи! Будут тебе кланяться ещё пуще, чем мне кланялись! Да ноги тебе целовать будут! Соглашайся, Алиша! А я тебе самую богатую шубу подарю!

Сарафан услышал про шубу, и аж разорванную губу раскатал:

— Ой, мамочки! Радость-то какая! Оставайся здесь, Алиша! Вон какой Медведь к тебе сватается! Всем медведям Медведь! Зачем тебе Ветер? Ищи-свищи его в поле, а уж на Горе и тем более! Праздника хочешь? Да тебя же без шипа всё равно к празднику оборвут! А тут мы с тобой в лучшей шубе ходить будем: всем на зависть!

И Сарафан на радостях запел:

«Алиша-голодранка

не будет оборванкой!

А станет, как Медведь,

шубкою блестеть!»

Отряхнула Алиша Сарафан, чуть губы ему не прищемила, а Медведю ответила:

— Нет, Медведь. Не нужна мне шуба. В моём Лесу, на моей Горе, все будут счастливо жить: свободно, справедливо и на равных.

Спрыгнула Алиша с дубовой ветки, листочки, что невольно примяла, расправила:

— А теперь мне спешить надо: выше в Гору подниматься.

— Так, значит так, — пригорюнился Медведь. — Не могу я тебе противиться. Да, вот, только… Осталась бы ты лучше в Лесу, Алиша. Да и я здесь, при тебе, воеводой бы пристроился. И берлоги бы наши — рядышком да в самом центре Леса! А в Гору ты не ходи. Уж больно на вершину Горы дорога непростая. Я попытался в ту сторону ступить, так не смог! И ты не ходи!

— Я — домой иду. А тебе зачем на вершину Горы понадобилось? И Леса там нет, и воеводить не над кем…

— Да сболтнул мне как-то Дуб…

— Так-то и сболтнул? — засомневалась Алиша.

— Ну, ладно, не сболтнул. Он с Ветром тайком шептался, а я тут неподалеку был, да услышал. И говорили они, будто на какой-той коре писано было, что Гора — шапкой белой крыта. То ли снег, то ли мел, а то ли ещё что. И если кто в ту шапку головой попадёт, тот Святую Гору из-под земли да из дубового туесочка поднимет. Тому, сказывают, не только Гора, тому и весь мир, как на ладони, откроется от Земли до Неба. А я ведь тоже путник, Алиша. Да только путь мой выше этого Леса никак не сросся. Прельстился я сказочками Дуба. Хотел голову в шапку Горы окунуть. Да не моя, видать, эта шапка. Здесь у Скалы меня Гора и притормозила. Сбросила меня Гора. Так сбросила, что всему зверью равным сделала! Гляди, как бы и с тобой та же участь не приключилась. Эй!.. Алиша!.. Слышишь, что говорю!.. Я же дело говорю!.. Да оставь мне хоть Сарафан! Будет с кем по душам поговорить!..

Но Алиша уже поднималась выше — к подножию каменистого склона Горы, что возвышался и над Лесом, и над крайним Дубом, у которого Медведь теперь присматривал себе новую рядовую берлогу.

Глава 20. Г Рань

 
Скала росла вверх и расширялась.

С каждой секундой Скала всё плотнее пододвигалась к Алише: наползая на Небо, напирая на Лес, перегораживая собой дорогу, плотно замыкаясь вокруг Дома чуть вытянутым овалом — изогнутым защитным кругом-кольцом.

Скала шла к Алише так же, как Алиша шла к Скале.

Приближаясь, Скала сокращала путь, но делала его непреодолимым.

Сближение усиливало волнение, которое вздрагивало в воздухе частыми глубокими хлопками электрических разрядов, рассылая острые точечные сигналы:

«Хочешь взойти на меня, Алиша? Хочешь почувствовать вкус моего кольца? Береги зубы, Алиша!

Тот, кто осмелится вкусить кольцо, не оставит на нём следов, но оставит за ним свои зубы!

Хочешь почувствовать гладкость моего кольца? Береги язык, Алиша!

Тот, кто попробует надеть кольцо, наденет его на язык и обретёт немоту, но обретёт звук!

Хочешь войти внутрь кольца? Взойди, Алиша! Попробуй! Взойди, если сможешь! Попробуй меня, Алиша!

Но почувствуй всю высоту и весь вес моего тела! Почувствуй всю густоту и всю плотность моего духа! Почувствуй меня всем своим естеством!

Понравится ли тебе то, что ты почувствуешь? Захочешь ли ты принять Скалу в своё сердце, обнять её сердцем так же, как принимаешь воздух в свои лёгкие и обнимаешь его своим нутром?»

Скала и звала внутрь, и закрывалась.

Скала призывала сверху целостным величием цели и срезала снизу многогранными частицами отколотой частности.

Шаги Алиши делались аккуратнее, но с каждым новым шагом идти становилось всё больнее.

Насыпь острого гранитного скола жёстким ковром устилала подступы к Скале, врезалась в босые ступни Алиши, крепко похрустывала зубцами:

«Иди к Скале, Алиша! Иди домой! Но осторожно! Будь осторожна, Алиша! Не наступи на…»

Впрочем, Алиша всё же наступила.

— Наг Рада! — испуганно взвизгнул Сарафан.

Боль пронзила Алише пятку.

— Ггг… ааа… ббб… ггг… ааа!!! — протяжно выдохнул источник боли и мёртвой хваткой впился в щиколотку, ещё сильнее царапая и раздирая своим телом кожу Алиши.

Иссохший шар Перекати-Поле, величиной с футбольный мяч, густо облепленный репейниками и колючками, одновременно вгрызался в ногу Алиши и вцеплялся зубами в отколотую часть Скалы — небольшой, но крупный в сравнении с другим сколом, рассыпанным у подножия, кусок гранита.

Из запутанных веточек шара источались мелкие капли желтоватой вязкости, когда-то бывшие соком; и эти капли всё крепче слепляли сухой растительный шар и острый холодный камень.

— Зачем ты пришла сюда, Алиша? — прохрипел высохший шар, продолжая царапать Алишину ногу.

— Я должна преодолеть Скалу, чтобы попасть в Дом.

— Никто не может преодолеть эту Скалу! Да пребудет в тебе радость! Не ходи на эту Скалу, Солнечная Алиша!

— Почему ты делаешь мне больно? — в волнении спросила Алиша у Перекати-Поля.

— Потому что ты сделала больно мне. Ты прикоснулась к моему камню! — и шар выпустил на гранитный скол ещё несколько капелек жёлтых смоляных слёз, словно помечая камень: «Моя территория».

— Кто ты, несчастное дитя? — спросила Алиша.

— Когда-то я была Подсолнухом, — ответила Перекати-Поле и тут же сладко запела: — Я люблю тебя! Я твоя подруга! Я подарю тебе свою нежность!

— Ты не подруга, — возразила Алиша, чувствуя исходящую от шара злость, — ты не желаешь мне добра.

— Да! — всхрипнула Перекати-Поле, резко вонзаясь в ногу Алиши острыми языками своих тонких пальцев-веточек. — Не подруга! Я ненавижу тебя! Ты хочешь забрать у меня всё! Ты хочешь забрать мою Скалу!

Каждый шаг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение. И наш следующий шаг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

Сейчас Алиша стояла перед выбором.

Она могла раскрошить ногой сухое тело вцепившегося в неё умирающего растительного комка, раздавить в нём остатки жизни — остатки сока, держащегося за жизнь камня и удерживавшего тлеющую жизнь шара.

Этот шар источал ненависть так сильно, что Алише захотелось поскорее избавиться от него, и она уже приподняла ногу, чтобы раздавить источник боли и злости. Но…

Каждый миг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение. И наш следующий миг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

— Как ты смогла попасть на Гору? — спросила Алиша, выжимая на сухое тело Перекати-Поля капельки росы, которая собралась на подоле Сарафана. — Как ты прошла Камень Памяти?

— Я спрятала душу за камнем. Я положила за пазуху все свои камни. И Камень Памяти принял меня за часть себя.

— Но как ты прошла Пояс Гладиолусов?

— Я отдала Гладиолусам меч, и Гладиолусы приняли меня, как себя.

— Но как ты не заблудилась в Лесу?

— Я пела красивые песни, и лесной народ принял меня в свой дом и подсказал дорогу к Скале. И теперь я здесь — у Скалы. И она приняла меня. Она отдала мне кусок себя! И теперь я всегда буду здесь!

— Но что тебе делать здесь, на этом каменном поле? — спросила Алиша. — Подсолнухи не растут на камнях! И отчего ты такая сухая?

— Я — Алиша! — с вызовом ответила Перекати-Поле, ощетинившись репейниками: — Алиша — это я! Только я!

— Ты — тоже Алиша? — удивилась Алиша.

— Да! Я была Алишей ещё до того, как ты стала Алишей! — с ещё большим вызовом ответила Перекати-Поле, и тут же поникла: — Но Он называл меня Алишкой. И Он навсегда покинул меня, когда я захотела, чтобы мне покорилась Скала.

— Но эту Скалу покорить нельзя! — воскликнула Алиша. — Её можно только преодолеть!

— Я могу покорить всё! — захрипел шар. — Я покорила Скалу, когда Он покинул меня! И Скала отдала мне своё сердце! — И Перекати-Поле ещё сильнее вцепилась в лежащий на каменном пороге Скалы кусок гранитного скола. — Я держала в руках Его сердце! Но когда я захотела покорить Скалу, чтобы держать в руках два сердца: и Его сердце, и сердце Скалы, — Он покинул меня.

Перекати-Поле путалась в словах, комкая рассказ, так же как её веточки путались и комкались в собранных на пути репейниках.

— Но это не сердце Скалы! — встрепенулась Алиша. — Тот камень, который ты охраняешь, всего лишь кусочек её кожи! Ты отщипнула частичку каменной кожи, когда вцепилась в Скалу. Но Сердце Скалы огромно! И оно — за этим порогом, глубоко за… Оно — за стеной, оно — внутри Скалы!

— Я знаю, — всхлипнула Перекати-Поле. — Но Он покинул меня… И теперь у меня есть только это каменное сердце…

— Кто — Он? Кто покинул тебя? — встревожилась Алиша.

— Мой Ветер, — ответила Перекати-Поле.

— Интересное кино! — вздулся Сарафан, чтобы получше приоткрыть ухо. — Вот тебе и трио бандуристов! Соперница нарисовалась! А с этого места попрошу: поподробнее! Обожаю такие истории! Наконец-то Алиша выбросит из головы весь ветер, и я заживу в своё удовольствие!

— Твой Ветер? — в волнении переспросила Алиша. — Ты любишь Ветер?

— Да, — ответила Перекати-Поле и начала свой рассказ:

«Когда-то Он был Ветром, а я была Подсолнухом. И Он называл меня Алишкой. И мы были счастливы. Мы мечтали о доме, в котором не будет горя. Он посадил меня в свой сад и поливал. А я дарила ему нежность: каждую ночь пела для него песни.

Но потом Ветер захотел насладиться зрелищем своей работы — увидеть меня с высоты своего полёта.

Он взлетел высоко-высоко, туда, куда не могут подняться даже железные птицы. Он спрятал свой плащ за облаками и наблюдал за мной. Он хотел видеть, как я буду жить без него, как я буду ждать Его. Он хотел знать, как сильно я люблю Его.

Но я так привыкла быть обильно политой и беззаботно любимой, что без Ветра мне стало слишком тоскливо и одиноко. И я оторвалась от своего корня, и пошла на поиски. Пошла, чтобы избавиться от одиночества и тоски.

Но тоска и одиночество шли вместе со мной, высушивая мой стебель и обрывая мои лепестки.

И тогда я побежала от тоски и одиночества! Но убегая от них, я всё больше коверкала свой стебель и, наконец, превратилась в перекати-поле.

И тогда я нашла Скалу. Но ещё не знала, что эта скала — Скала! Я не знала, что она такая сильная и такая огромная!

Я вспомнила свою песню, которую раньше пела Ветру, и коснулась Скалы своей песней, и Скала залипла на этих звуках. И я решила, что эта Скала — мягкая и податливая глина. И я начала лепить из неё себе игрушки.

И мне понравилась игра: манить к себе Скалу песней и мечтать о Ветре. И я играла со Скалой, я сочиняла песни Ветру, но пела их Скале. И думая о Ветре, всё же позволяла Скале приблизиться.

И чем ближе я подпускала Скалу, тем дальше улетал мой Ветер. Он улетал, чтобы не видеть своего позора. Он улетал, чтобы не увидеть мига измены.

И я уже была готова забыть Ветер ради Скалы, и я уже была готова принять кольцо Скалы! Я уже ждала, когда Скала отдаст мне кольцо! Но Скала отвернулась от меня и ушла на твою Гору.

И мне стало нечем играть. И мне опять стало тоскливо и одиноко. Но я не могла позволить себе упустить Скалу так же, как упустила Ветер!

И я побежала на Гору по твоему следу.

И я научилась обгонять тебя. Потому что ты слишком много отвлекалась на суету. Ты слишком занималась Горой, позабыв о том, что тебя ждёт Скала.

И я добежала к Скале! Я добежала к ней раньше тебя!

И я прильнула к Скале! И я опять подарила ей свои песни, которые сочиняла для Ветра.

Но Скала уже давно ждала тебя. И Скала решила сбросить меня!

Но я вцепилась в неё так, чтобы ничто уже не смогло разлучить нас! Я вцепилась в Скалу зубами! И тогда Скала оторвала от себя тот кусок, за который я схватилась, и сбросила меня вместе с ним. И этот кусок Скалы — мой!

Но здесь никогда не бывает Ветра.

И теперь я ещё сильнее хочу всю Скалу. Чем дальше улетает от меня Ветер, тем больше мне нравится этот неприступный Каменный Великан».

— Красотка, — всхлипнул расчувствовавшийся Сарафан. — Как же я тебя понимаю! И как же я ненавижу Ветер! Он делает мою Алишу Скалой, — и Сарафан проронил капельку росы на Перекати-Поле.

— Ты любишь Скалу? — тревожно спросила Алиша у Перекати-Поля и тоже смахнула слезу. — Если ты любишь Скалу всем своим сердцем, то я отдам тебе Скалу. Я вернусь в Лес. Я не пойду выше на Гору.

— Нет! — воскликнула бывший Подсолнушек. — Я люблю Ветер!

— Но почему ты держишься за кусок Скалы?

— Я боюсь остаться одна, — заплакала Перекати-Поле скупыми вязкими слезами сока. — Я боюсь одиночества. Одиночество — это страшно. Я хочу, чтобы меня любила эта Скала. Если меня больше не любит мой Ветер, то пусть теперь меня полюбит Скала!

— Но это моя Скала, — сказала Алиша. — И она зовёт меня. За ней меня ждёт Ветер! Я должна преодолеть её!

— Мой Ветер?! — прохрипела Перекати-Поле, и опять резко царапнула ногу Алиши.

— Нет! Зачем мне твой Ветер? У меня есть свой. Настоящий.

— Нет! Ветер — мой! — оскалилась колючками Перекати-Поле. — И только Он — настоящий!

— Твой — настоящий для тебя. А мой — для меня, — ответила Алиша. — У каждого свой Ветер. И у каждого своя Скала, которую нужно преодолеть, чтобы найти Ветер. И мы должны держаться только за тех, кого любим. И идти только к тем, кого любим. И ждать только тех, кого любим. Тебе нужно вернуться к своему Ветру. Но ты не сможешь вернуться к нему, пока держишься за этот камень. Ты стала тяжёлой. Освободи камень от себя и освободи себя от камня.

— Я не могу… Помоги мне… — тихо всхлипнула Перекати-Поле, и сама испугалась своих слов.

Но Алиша её услышала.

Однако стоило Алише приблизиться руками к камню, как Перекати-Поле ощетинилась колючками и зашипела:

— Не тронь! Я ненавижу тебя! Не прикасайся к моему сердцу! Я взошла на Скалу! Я вцепилась в её сердце зубами! И она отдала мне своё сердце! И теперь я никому не отдам этот камень! Он мой! Если ты притронешься к моему сердцу Скалы, я заберу у тебя твой Дом так же, как забрала у тебя Скалу!

Алиша, преодолевая боль, и раня ладони в кровь, всё же оторвала шар от камня.

И колючий шар тут же вцепился в подол Сарафана.

— Ай-я-яй! — закричал Сарафан. — Сейчас же снимите с меня эту колючую уродину! Я не хочу иметь с ней ничего общего! Она воняет старостью!

— Глупая Алиша! — захохотала Перекати-Поле. — Теперь я не отпущу тебя! Я пойду вместе с тобой к твоему Дому! Ты сама отнесёшь меня на Гору! И я отниму твой Дом! И вырублю твой Сад. И спилю твою Ёлку!

Каждый миг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение.

И наш следующий шаг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

И Алиша стояла перед выбором.

Она могла бы раздавить Перекати-Поле камнем, чтобы рот, источавший сейчас скопившуюся за годы страданий грязь, навсегда закрылся.

Но Алише стало жаль Перекати-Поле.

Она увидела в нём Подсолнушек, который помог ей понять, почему пропал её Ветер.

Ведь Алишин Ветер, который она так долго ищет, не улетел от неё. Он просто поднялся высоко-высоко в небо, туда, где не смеют летать даже железные птицы. Он укрылся за облаками, чтобы оттуда посмотреть на свою работу, насладиться своим творением и увидеть, как сильно Алиша любит Его и эту Гору, и их Дом.

И если бы Алиша не любила так сильно, и не хранила свои песни только для своего Ветра, она и сама могла бы превратиться в перекати-поле и оказаться сейчас на месте этого несчастного Подсолнушка…

Каждый шаг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение.

И наш следующий миг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

— Милый, милый Подсолнушек! — сказала Алиша. — Ты не пойдёшь со мной на Гору. Ты вернёшься в свой дом и в свой сад. Ты вспомнишь всю свою нежность, которую дарила Ветру, и обретёшь покой. И настоящие чистые слёзы потекут в тебе соком, который вернёт тебя к настоящей жизни.

— Настоящая жизнь? Эта старая вонючая колючка не заслужила такой чести! — возмутился Сарафан.

— А ты — заслужил, — ответила Алиша Сарафану. — Часть тебя отправится вместе с Подсолнушком, чтобы помочь ей обрести новое тело.

— Нет! Только не это! — завизжал Сарафан, не ожидавший такого поворота, и он так сильно надорвал голосовые связки, что моментально онемел.

Алиша оторвала от Сарафана кусок, в который вцепилась Перекати-Поле, и завернула колючий шар в шёлковый цветочный бутон.

— На нем ещё осталась влага, — сказала Алиша Подсолнушку. — Она поможет тебе не высохнуть окончательно, пока ты будешь катиться к своему Дому. А щёлк защитит от новых репейников и колючек, которые захотят наброситься на тебя. И ты вернёшься в свой сад, и найдёшь свои корни, и восстановишь своё тело, и твой бутон вновь расцветёт, и ты будешь счастлива. А я нынче поднимусь в свой Дом. И попрошу Небо, чтобы к тебе вернулся твой Ветер. И Небо меня услышит, потому что я буду говорить ему в самое ухо.

— Ты больная! — захрипела Перекати-Поле, кусая шёлк и пытаясь вырваться из рук Алиши. — Сумасшедшая!

— Конечно, — ещё плотнее заворачивая Перекати-Поле в кусок Сарафана, спокойно сказала Алиша. — Я больна сумасшедшей любовью. И скоро все в моём мире, включая и тебя, станут такими же, как я.

На этих словах Алиша положила завёрнутый в шёлк Подсолнушек на землю.

— Спеши домой! — и она подтолкнула шёлковый шарик в дорогу — к подножию Горы, где и находился дом Подсолнушка.

— Поживём — увидим! — скатываясь всё ниже по склону Горы, и всё ещё продолжая вгрызаться в ткань, прохрипела изнутри шёлковой материи Перекати-Поле.

Но Алиша уже видела будущее.

Она видела, как шар докатился до своего Дома. И как поднимает солнечную голову Подсолнушек, растущий посреди цветов на предгории Нового Мира. И как Подсолнушек поёт песню своему Ветру. И как память о Ветре нежно касается её волос и развевает жёлтое платье. И Подсолнушек счастлива памятью. И память счастлива Подсолнушком. И её Ветер знает, что на его пути больше нет никаких скал, но есть в этом мире место, где его любят и ждут, и куда ему теперь можно лететь.

И сейчас Алиша могла спокойно продолжить свою дорогу вверх.

Глава 21. Замок

 
До очередного выбора оставался всего лишь шаг. Один единственный шаг, отделявший от неизведанного.

И Алиша сделала шаг. Лишь один маленький шаг. И тут же лоб в лоб столкнулась со Скалой.

Мощный электрический разряд вырвался наружу и врезался в перепонки зычным ударом грома:

— Хочешь взойти на меня, Алиша? Взойди! Попробуй! Взойди, если сможешь! Хочешь войти внутрь кольца?..

— Да, — хотела ответить Алиша, но вместо этого неожиданно для себя произнесла: — Хочу дождь.

Почему она предпочла дождь? Потому что это было правдой.

Действительно, сейчас Алиша хотела дождя намного больше, чем найти дорогу к Дому. Ведь Солнце, которое весь этот долгий путь неотрывно стояло над темечком, выжарило её своими лучами, а последние капельки росы Алиша отдала вместе с куском Сарафана маленькому заблудившемуся на её Горе Подсолнушку, которому в то время влага была нужнее всего. Без воды Подсолнушек окончательно высохла бы в дороге: не смогла бы добраться к своему Дому и уже никогда бы не встретилась со своим Ветром.

Но сейчас Алиша почувствовала, как сама высыхает: как истончается, рубцуется шрамами солнечных ожогов и скукоживается её кожа; как пересыхают прежде полноводные русла рек, несущие внутри Алиши её живую воду.

И если Алиша не выпьет теперь хотя бы глоток воды, то так и останется здесь, под ногами Скалы, которая не отдаёт даже спасительной тени, потому что Солнце стоит прямо над её головой. И если Алиша не выпьет сейчас маленький глоток воды, то так и останется здесь на каменной насыпи — досыхать, пока окончательно не засохнет… И тогда она уже никогда не увидит свой Дом…

Именно поэтому Алиша и произнесла:

— Хочу дождь.

— Дождь! — отозвалась Скала ещё более крепким громом, и угловатые змейки молний поползли по небу.

Крупные, частые капли дождя заколосились в воздухе, отбивая нервное стаккато по колючему ковру гранита, по величественной фигуре Скалы, по худеньким плечам Алиши, по изорванному Сарафану, по волосам, по лицу…

Алиша очень давно не пила. Лес оставался так далеко позади во времени, а Солнце, раскалённое гранитным зеркалом, уже успело обжечь и растрескать до крови Алишины губы…

Она подняла лицо, чтобы ловить капли глазами, губами и языком…

Влага, которой одаривало Алишу Небо, оказалась солёной, как морская вода, и чистой, как родниковая свежесть; и Алиша, наслаждаясь спасительным вкусом, медленно катала её на языке, прежде чем сделать глоток.

Глоток…

Другой…

Третий…

Не успела Алиша толком напиться, ещё не успела до конца насладиться живительным вкусом воды, как ливень закончился.

Он пропал так же резко, как и появился, а влага, пролитая сверху, быстрыми потоками побежала собираться со всего каменистого подножия. И вода потекла не вниз — к Лесу, а вверх — к Скале, и ускользала в незаметную ранее узкую расщелину-ложбинку, что оказалась между стопами Скалы и пальцами ног Алиши.

Теперь голова Алиши была свежей и ясной. Но именно теперь, у этого отвесного подъёма, который навис над ней мокрой и неприступной холодно-костяной спиной, Алиша… не испугалась, но растерялась:

«Как быть дальше? Как взобраться на Скалу? Как пройти по скользким от дождя гладко-острым камням? Как не сорваться вниз?.. Как дойти до Дома?..»

— Дом! — крикнула Алиша вверх.

— Д… Оооооооо… Мммм… — отозвалось от Скалы протяжное эхо. — Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

Эта Скала имела форму ворот. Но массивные гранитные створки оказались наглухо закрыты: заперты на все засовы — горизонтальные пласты-перемычки, которые шли частыми продольными рыжеватыми рядами от основания Скалы до верхушки.

Можно было бы использовать эти заржавленные, намертво впаянные в Гору засовы, как ступени, если бы не одно «но». Расстояние между засовами-перемычками превышало высоту Алиши, даже с вытянутыми вверх руками, в два, а где и в три раза.

Сотни недоступных: ни ногам, ни рукам, ни даже глазу, засовов-ступеней, указывающих дорогу…

Сквозь эти ворота было невозможно пройти. Их предстояло перейти, взобравшись наверх.

Перепрыгнуть? Перешагнуть? Но как?

Алиша легла на землю у подножия. Легла лицом к Скале, чтобы хорошенько рассмотреть всю её мощь и неприступную высоту. Вытянула руки в стороны. Упёрлась в гранит босыми ногами.

— Д… Оооооооо… Мммм… — продолжало отзываться небо над Скалой. — Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

Камень обжёг стопы холодом. Первым желанием было оттолкнуться, отнять ноги от плиты гранита.

Преодолев жгучий страх вгрызающегося каменного хлада, Алиша продолжала искать путь внутри себя. Она перебирала возможные и невозможные варианты мерно и последовательно, как пальцы сами собой перебирают чётки во время глубокой медитации.

— Д… Оооооооо… Мммм… — звучало уже внутри Алиши — Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

Как?

Отказаться от всего, имевшего важность раньше, и не имевшего важности по сути?..

Повернуть зрение на 90 градусов?..

Отказаться от силы прежнего притяжения?..

Отказаться от гравитации?..

Стать перпендикуляром самой себе?..

Отказаться от уровня горизонта, превратившись в горизонт и слившись с ним?..

Стать на уровень Скалы для самой себя?..

Стать Скалой?..

Да! Только так!

Не вгрызаться в гранит! Нет! Эта Скала должна оставаться нетронутой.

Скала — это кожа Ветра. Скала — это защитный панцирь, за которым скрывается самая чистая Душа. Скалу нельзя оцарапать, карабкаясь по ней скалолазом. Скалу нужно принять всем сердцем и преодолеть, не нарушив её цельности.

Не ползти по скале! Не ползти, считая миллиметры преодолённого пути!

Не ползти, пытаясь удержаться и цепляясь за прошлое!

Не ползти, а врасти!

Врасти в Скалу! Принять эту Скалу в себе так же, как принимаешь в себе Ветер! Стать Скалой!

Отдать себя этой Скале и шагать!

Смело шагать вперёд! Шагать, не касаясь стопами. Шагать, не вытаптывая её кожу. Шагать над Скалой так же, как шагаешь над собой. Шагать между Скалой и Воздухом.

И от камня в стопы потекло тепло.

Скала ожила, помогая Алише обрести уверенность, поддалась, помогая.

Скала оказывалась столь неприступной лишь потому, что все, кто пытался преодолеть её, силились подниматься с когтями страховки страха, как Медведь, или вцеплялись зубами отчаяния, как Перекати-Поле… Но эта Скала, на этой Горе, не предназначена для когтей и зубов… И все сколы, которыми усыпано подножие Скалы, — сломанные зубы и когти тех, кто пытался…

Эту Скалу нужно просто любить: как любишь Ветер, как любишь Солнце, как любишь себя, как любишь всё…

Горы, которые ведут к главному, Горы, которые ведут к самому себе, не покоряются тем, кто впускает страхи, не покоряются тем, кто не способен развернуть плечи и встать перед трудностями в полный рост. Такие Горы переворачивают сознание, выставляя скалистые пороги, чтобы каждый, не имеющий любви и веры, сомневающийся в правильности пути, не смог пройти…

«Вот почему я не обулась, выходя из дома, — мелькнуло в голове Алиши, когда тепло каменной тверди уже почти срослось с её теплом. — В обуви, в защите, в страховке, в поддержке созданной человеком материи, здесь никто не пройдет.»

Но и без обуви стопы Алиши пока ещё соскальзывали с влажного после дождя гранита, за который она пыталась ухватиться пальцами ног, силясь поднять своё лежащее тело над площадкой у подножия Скалы и удержаться в равновесии такой горизонтальной левитации.

Резкий порыв ветра тронул сочную зелень травы, которая в высоте кое-где пробивалась из неглубоких каменных расщелин, когда-то принявших в свои рты занесённую ветром скудную почву, удобренную семенами и проросшую жизнью.

«Думай, Алиша», — будто шептала ей сверху Трава.

Алише открывалось знание.

Скала принимает только тех, кто действительно стремится к жизни вопреки преградам! Тех, кто способен жить, как эта Трава: в затворе, тесноте и голоде, не ропща на трудности, с благодарностью принимая каждый порыв ветра, каждую капельку росы, каждый глоток солнца, каждую расщелину на своей Скале! Только таких, кто действительно любит всё, и только тех, кто действительно имеет право на жизнь!

«Стремлюсь ли я к жизни так же, как и эти семена, случайно попавшие в Скалу, упавшие не в благодатную почву, а на камни? — задавала себе вопросы Алиша. — Люблю ли я эту Скалу в себе, и смогу ли я, став Скалой, не потерять себя, а обрести? Смогу ли я сделать шаг?»

Глава 22. Ключ

 
Алиша лежала на земле и смотрела вверх, пытаясь охватить взглядом всю громоздкость скалистого массива, и не заметила, как, едва передвигая стопами по стене-заглушке, наткнулась на шустрый горный ручей.

Родник пробивался из ложбинки, в которую нынче спряталась вся дождевая вода. Он задорно играл звоночком частых маленьких волн, и юрко мчался не вниз, к лесу, а напротив — ловко взбирался вверх по отвесной горной породе, призывая Алишу за собой.

— Скалы — это не страшно, Алиша! — всплеснул Родник, стоило только Алише дотронуться пальцами ног до его тела. — Нет ничего невозможного! Все препятствия преодолимы! Скалы внутри себя — это лишь обратная сторона Ветра. Но внутри нет: ни Скалы, ни Ветра. Внутри — только Вода, которая: и Скала, и Ветер.

— Откуда ты появился? — спросила Алиша.

— Откуда и ты: из истока!

— Но кто ты?

— Я — Ключ, который люди называют Ручей, а ты называешь меня — Родник! — звонко ответил Родник.

— Почему тебя называют Ручей, если ты Ключ?

— Потому что я несу воду тому, чей я.

— Но чей ты?

— Твой.

— Мой? — удивилась Алиша.

— Да! — ответил Родник. — Я твой Родник! Я выхожу из тебя и возвращаюсь в тебя.

— Когда?

— Всегда! — ответил Родник.

— Почему?

— Вспомни своё имя, Алиша! — ответил ей на это Родник.

— Я — Алиша.

— Да! Но вспомни своё имя!

— У меня много имён, но я не знаю своего имени.

— У тебя много имён, но вспомни свое главное имя! Вспомни то имя, которое над всеми твоими именами и под всеми твоими именами! Вспомни свое имя, Алиша! Эта Скала — Ты! Она — часть тебя! Она — половина тебя! Она — несёт на груди твоё имя! Она замкнута твоим именем. Ты откроешь её, только вспомнив имя. Вспомни своё имя, Алиша! Вспомни, свой исток!

Алиша вгляделась в Скалу. Выступы, которые она принимала за засовы, на самом деле оказались перекладинами букв, инкрустированных вдоль тела Скалы по её позвоночнику: снизу — вверх — до укутанной в седину макушки.

— Прочти слово, Алиша! — призывал Родник.

— Но я не могу разобрать буквы! Я не вижу. Они так высоко!

— Поднимись над собой и посмотри вверх! — настойчиво трезвонил Родник.

— Я боюсь… У меня кружится голова…

— Как ты можешь бояться себя? И того, что под тобой, и того, что над тобой? Как ты можешь бояться того, что внутри тебя?

«Внутри тебя!» — услышала Алиша подсказку.

Она закрыла глаза. Рука невольно проникла в карман Сарафана и коснулась камешка.

— Д… Оооооооо… Мммм… — зазвучало внутри Алиши — Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

***

Алиша оказалась в просторном квадрате кухни-столовой в доме, который её отец построил для своей семьи…

За столом сидели отец и мать. В руках у отца был запелёнутый свёрток, который он заботливо передавал матери. А в свёртке — она.

Алиша заглянула внутрь свёртка, но вместо себя увидела завёрнутое в пелёнки имя.

У этого имени были все цвета и запахи всех цветов, и музыка всех запахов, цветов и красок, и все краски и цвета музыки; а в нём внутри, как в матрёшке, переливалось многоцветие многих имён, которые жили, перетекая из одного в другое, и меняли структуру, но не меняли главное — оболочку, чуть вытянутую в овал.

И внутри этого имени были: и отец и мать, сидящие сейчас в просторной кухне-столовой; и все люди, и звери, и птицы, и рыбы, и гады, и твари; и деревья, и травы, и камни; и вся Земля; и всё, что в Земле; и всё, что на Земле; и всё, что над Землёй; и всё, что под Землёй.

И внутри имени хранился Ключ — драгоценный кристалл, открывающий ворота большого каменного круга, чуть вытянутого в овал, внутри которого хранился Дом.

— Иди туда, откуда послали! Кайлас! — услышала Алиша гром небесного голоса, исходившего от Ключа внутри Имени.

От грома этого голоса неприступная Скала вздрогнула и загрохотала множеством голосов, сливающихся эхом в единое многоголосное громовое звучание:

— Кайлас!..

«Кайлас… Кайлас… Кайлас… Что такое Кайлас?» — пыталась вспомнить Алиша, но внутри неё звучало только одно: «С-кай-ла-С-кай-ла-С-ка-ла… Д… Оооооооо… Мммм…»

Она протянула руку, чтобы достать Ключ из свёртка…

***

В этот момент Родник нетерпеливо подтолкнул её пятки:

«Ты уже готова, Алиша!

Главное: не оглядываться вниз, если решаешь, что твоё впереди — это дорога вверх. Главное: верить в то, что дорога вверх тебе по силам.

Скала — это не страшно, Алиша!

Забудь о том, что эта дорога — отвесно вверх. Это твоя дорога! Ты не лежишь перед ней, ты стоишь на ней, Алиша! И это всего лишь твоя дорога — дорога прямо!

Нет ничего, что позади. Нет ничего, что по сторонам. Теперь нет ничего вокруг.

Забудь о той тверди, на которой ты лежишь, Алиша! Её больше нет! Ты чувствуешь спиной землю, но твоя земля уже перевернулась. То, что ты чувствуешь под своей спиной, это уже не земля, а воздух, который толкает тебя в дорогу. Теперь есть только та твердь, что под твоими ногами, Алиша! И я, омывающий эту твердь. Но и она — не твердь!

Тверди нет! И меня нет! И тебя — нет! Есть только мы!

И я — в тебе! И ты — во мне!»

Впрочем, слова Родника вовсе не уговаривали Алишу, а лишь подтверждали то, что она уже всё чётче и ощутимее чувствовала сама.

И Алиша сделала шаг.

Глава 23. Вверх по Корню Сло-В-О-Д-А

 
Приободрившись, отряхнув волосы от налипших частичек земли, перемешанных с мелкими кусочками гранитных сколов, Алиша вошла в ледяную родниковую воду и быстро побежала по течению: вверх по Скале.

На каждом шаге Алиша ловко перепрыгивала через два, а то и три выступа-засова, расстояние между которыми раньше казалось ей непреодолимым.

Шаги складывали буквы в слоги, а слоги сливались в корень слова бесконечной мантры.

Слово, которое читала Алиша, было впечатано в эту Скалу множество раз, и она пробегала его вновь и вновь, с каждым разом всё глубже впитывая в себя буквы, становясь всё легче и одновременно приобретая весомость.

Было в этой весомой невесомости нечто сильное, что наполняло Алишу, сливая её и с Родником, и со Скалой. И эта сила всё громче и протяжнее звала:

— Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

Родниковая вода, расплескиваясь на этих теперь уже частых буквенных выступах-порожках, омывала ноги Алиши приятной прохладой, снимая боль долгой дороги; а плоская галька, которой было густо засеяно узенькое дно Родника, рисовало причудливые орнаменты.

Они складывались в стрелки, указывая направление пути, подталкивая Алишу бежать вперёд.

— Вера-Вера-Вера-Вверх! — журчала вода Родника.

— Да! — радостно отвечала на бегу Алиша.

— Остановись! — проносились где-то рядом мысли онемевшего Сарафана. — Я не хочу наверх! Мне страшно!

— Д… Оооооооо… Мммм, — звучало внутри Алиши. — Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

— Вера-Вера-Вера-Вверх!

Чем выше и быстрее мчался Родник, увлекая за собой Алишу, тем шире становилось его торопливое тело; и вскоре Ручей распахнулся в бурную горную Реку, несущую вверх пенящиеся волны ликующей водной песни.

— Вера-Вера-Вера-Вверх! — пели водяные брызги, подбадривая Алишу.

— Да! — отзывалась на бегу Алиша. — Да!

— Остановись! — неслись откуда-то снизу испуганные мысли Сарафана. — Мне тесно! Я не выживу на такой высоте!

— Д… Оооооооо… Мммм, — звучало внутри Алиши. — Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

— Вера-Вера-Вера-Вверх!

Вода, стремящаяся вверх по руслу, едва достигала Алишиных колен, но звонкие брызги рассыпались так высоко, что и Сарафан, и волосы Алиши вымокли насквозь.

И хотя Солнце — здесь, на небывалой для человека высоте, — припекало особенно жарко, обжигая и раскаляя, как печь, каменную спину Скалы, но прохлада воды, отдавая Алише свою бодрость, не позволяла усталости и испарине завладеть её телом.

— Вера-Вера-Вера-Вверх! — грохотала горная Река.

— Вверх-Вверх-Вверх-Вера! — отзывалось со всех сторон горное Эхо.

— Да! — радостно пела Алиша. — Да! Да!

— Остановись! — едва доносились мысли Сарафана. — Остановись! Я лопну от напряжения!

— Д… Оооооооо… Мммм, — звучало внутри Алиши. — Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

— Вера-Вера-Вера-Вверх!

Алиша уже почти взбежала на вершину Скалы. Уже почти достигла цели! Уже почти окунулась в стремительно приближающийся конец этой каменно-водной дороги: обрыв ли, взлётную ли площадку, которой Скала заканчивалась.

Алиша, пока ещё очень размыто, но уже увидела вверху очертания столь желанного Дома, когда заметила в Реке удивительную тесёмку.

Та, чуть изгибаясь в такт движениям волны, лежала на прибрежных камнях в нескольких метрах от самой верхней точки Скалы, рассыпая вокруг себя мелкие солнечные струи.

Должна ли была Алиша остановиться? Сейчас, когда она почти преодолела препятствие, стоявшее на пути к Дому! Сейчас, когда она почти достигла вершины Скалы! Сейчас, когда Дом, к которому она так долго шла, был уже так близко!

Однако, что-то заставило Алишу сделать остановку.

— Какое чудо! — восхитилась Алиша, приседая на корточки, чтобы разглядеть в сиянии ярких световых фонтанчиков диковинку.

— Ой! — мысленно вскрикнул Сарафан, и от страха прижался к Алише плотнее. — Наг Рада где-то рядом! Спасайся, кто может! Беги отсюда быстрее! Скорее уноси ноги, Алиша!

Но мысль Сарафана полетела от подола так низко, что не смогла зацепить даже Алишины пятки, рядом с которыми извивалась чудесная находка.

Тесёмка оказалась тоненькой чёрной верёвочкой, поблескивающей частыми позолоченными чешуйками. Именно эти мелкие наслоения-чешуйки и давали ту игру света, которую Алиша вначале приняла за солнечные брызги.

Залюбовавшись, Алиша подняла верёвочку-тесёмку и поднесла к талии — примерить ремешок к изношенному долгой дорогой Сарафану.

— Нет! — скопом зарыдали все мысли Сарафана, изрядно потрепавшего в пути и до того некрепко связанную нервную систему. — Нет! Только не это!

Но было поздно…

Измученная материя уже почувствовала на себе холодную кожу ремешка.

Сарафан вздрогнул от ужаса, ниточки его ума от напряжения вытянулись в струнку, ткань хрустнула, что-то внутри неё оборвалось, и заношенный до дыр слепой Сарафан впал в кому.

Глава 24. С-КА-i-ЛА-С

 
От соприкосновения с материей Ремешок ожил, сам закрутился вокруг талии Алиши, и заговорил.

— Готова ли ты, Али… шшшш… шивайа… шшшш? — шелестел чешуйками Ремешок.

— К чему? — спросила Алиша, не удивившись тому, что и Ремешок в этом мире разговаривает.

— Готова ли ты оказаться на вершине Скалы?

— Да, — уверенно ответила Алиша. — За ней мой Дом. Я иду к нему.

— Идти к Дому и преодолеть Скалу — это не одно и то же, Али… шшшш… шивайа… шшшш, — шелестел Ремешок, ещё плотнее обвивая Сарафан на Алишиной талии. — Сколько лет ты в пути?

— Не знаю, — смутилась Алиша. — Я вышла из дома в окно. Я вышла — в полночь, а попала — в полдень. Я иду очень долго, но этот полдень идёт вместе со мной. И порой мне кажется: я вышла — из ниоткуда, и ухожу — в никуда…

На этих словах Алишу резко шатнуло: так, что она едва удержала равновесие.

Скала развернулась на 90 градусов и встала перед Алишей такими же непреодолимо высокими, запертыми на все засовы, гранитными воротами.

Алиша опять оказалась на насыпи гранитного скола у подножия Скалы, как в то время, когда только приближалась к Скале, выходя из Леса.

— Ничто не уходит в никуда. И ничто не приходит из ниоткуда, — шелестел Ремешок, сильнее сжимая Алишину талию. — Но что приходит из ниоткуда? И что уходит в никуда? Готова ли ты к ответу, Али… шшшш… шивайа… шшшш?

— Не знаю… — растерялась Алиша. — Со мной что-то происходит… Иногда мне кажется, что я теряю себя, иногда понимаю, что обретаю. Мой Сарафан сказал, что я заблудилась. Но я боюсь ему верить. Если я поверю ему, то окончательно потеряю дорогу… Но иногда…

Скала обрушила несколько новых сколов к ногам Алиши и увеличилась в размерах так, что вершина вообще потерялась где-то в тумане сгустившихся предгрозовых облаков.

— Чего ты хочешь, Али… шшшш… шивайа… шшшш? — продолжал задавать вопросы тугой Ремешок, затягиваясь на животе Алиши ещё сильнее.

— Я хочу вернуться домой…

— Но ты вышла из Дома. Ты вышла из него через окно. Ты вышла в полночь. Зачем тебе туда, откуда ты вышла? Чего ты действительно хочешь, Али… шшшш… шивайа… шшшш?

— Я хочу проснуться. Проснуться в прошлом, чтобы разбудить будущее… Но я могу проснуться только в Доме.

— Ты хочешь этого для себя, Али… шшшш… шивайа… шшшш? — и Ремешок сделал новый утягивающий рывок-обхват на её животе.

— Нет. Я хочу этого для всех.

— Но нужно ли это всем?

— Да. Им всем нужно проснуться! Я знаю, как больно им жить спящими!

— Ты уже разбудила Гору, Али… шшшш… шивайа… шшшш. Ты прошла по Горе! Ты видела, что она начала просыпаться! Зачем тебе идти дальше?

— Мне нужно разбудить Сердце.

— Но знаешь ли ты, где находится Сердце?!

— Сердце — внутри кольца, — едва дыша от сжатия, отвечала Алиша. — Сердце — в голове Горы. Сердце — в Доме.

Ремешок хрустнул, зажимая Алишу на талии в маленькое колечко, превращая её форму в песочные часики безконечности.

— Чтобы проснуться, нужно уснуть, Али… шшшш… шивайа… шшшш! Чтобы попасть в будущее, надо уметь сбрасывать прошлое… Чтобы обрести, надо потерять… Чтобы родиться, надо умереть… На что ты готова ради своего Дома, Али… шшшш… шивайа… шшшш? Готова ли ты умереть, чтобы попасть в Дом?

— Да, — уже задыхаясь, на последнем выдохе произнесла Алиша.

Ремешок сжал колечко в точку и защёлкнул застёжку на язычке…

У Алиши закружилась голова, начали закатываться глаза и неметь тело… И, чтобы не рухнуть навзничь, она рукой схватилась за ниточку, на которой держится жизнь, а плечом оперлась об морок…

***

Алиша попала на границу меры и миров — в умиротворение безмерия и безмирия.

Она не дышала, ничего не чувствовала, ничего не видела, а слышала лишь щелчки вопросов, доносившихся от застёжки Ремешка на пупке меры миров.

…

— Умереть без еды?

— Да, — отвечала Алиша.

…

— Умереть без воды?

— Да, — отвечала Алиша.

…

— Умереть без воздуха?

— Да, — отвечала Алиша.

…

— Но почему?!

— Потому что я умираю от любви без любви.

…

— Тебе нужен воздух?

— Да, — отвечала Алиша.

…

— Почему тебе нужен воздух?

— Потому что я люблю Ветер, — отвечала Алиша.

…

— Почему ты любишь ветер?

— Потому что мне нужен Воздух, — отвечала Алиша.

…

— Но зачем тебе воздух?

— Чтобы Ветер был внутри, — отвечала Алиша.

…

— Но зачем тебе ветер?

— Чтобы любить.

***

Ремешок ослабил давление; Алиша открыла глаза и сделала вдох; а Скала вновь оказалась под ногами Алиши.

Однако теперь Скала была небольшим шариком-камешком, чуть крупнее яблока, который крутился под Алишиными стопами так быстро, что буквы сливались в одну непрерывную линию экватора; и Алише пришлось подняться на носочки и очень скоро перебирать пальцами ног, чтобы продолжать удерживать равновесие.

— Не беги так быстро! — шелестел Ремешок, аккуратно сдерживая её в движениях. — Где находится твой Дом?

— На одной чудесной планете, которую люди называют Земля! — звонко ответила Алиша, продолжая, чуть покачиваясь, бежать на носочках.

Бег свободы после сжатия ремешка так понравился Алише, что она не сдерживала прорывавшийся сквозь улыбку счастливый смех.

— А здесь? — прошелестел Ремешок, и под ноги Алиши выкатился ещё один камешек.

— И здесь! — ответила Алиша, ловко передвигаясь уже на двух крутящихся каменных шариках.

— А здесь? — спросил Ремешок, и у ног Алиши оказалось ещё два крутящихся камешка.

— И здесь! — радовалась Алиша, продолжая бежать уже сразу на четырёх камешках-шариках, легко жонглируя ими.

— На всех четырёх планетах? — переспросил Ремешок.

— Да! На всех четырёх, потому что все они внутри пятой!

— Пятой? — переспросил Ремешок. — Не боишься ли ты за свои пятки, Али… шшшш… шивайа… шшшш?

— Нет! — улыбалась Алиша. — Мой Сарафан сказал, что Наг Рада всегда кусает за пятку, но для меня нет ничего лучше награды, потому что каждая награда — это испытание! И только проходя испытания можно дойти до без конечности!

Шарики сложились друг в друга матрёшкой, и под ногами Алиши вновь оказался один крутящийся шарик-камешек размером не больше грецкого ореха.

— Аккуратнее! — шелестел Ремешок. — Тебе нужно умалить себя! Ты не можешь попасть на Землю в этом теле, Али… шшшш… шивайа… шшшш… Земля не выдержит твоего исполинского роста! Ты перевернёшь её ось первым же своим шагом!..

— Но у меня обычный средний рост! — радостно кричала Алиша, которую увлекала и забавляла эта игра с бегущим под ногами шариком. — Миллионы людей имеют такой же рост. И они ходят по Земле!

— И каков твой рост?

— Сто шестьдесят восемь сантиметров.

— Ты уверена?

— Да. С тех пор, как я окончила школу, мой рост всегда был таким!

Ремешок расхохотался и затанцевал, кружась по Алишиной талии:

— Сейчас, когда ты заканчиваешь настоящую школу, ты всё ещё помнишь игрушечный класс, в котором сидят за партами?

Алиша ощущала нынешний рост, она понимала, что вышла за пределы своего маленького тела, и что Скала, прежде бывшая великаном, стала крошечной по сравнению с Алишей-великаном, однако продолжала играть в игру:

— Я заканчивала лишь одну школу! — на бегу воскликнула Алиша.

Она хотела было рассказать: в каком городе и на какой улице находилась эта школа, и кто сидел рядом с ней за партой, и как она потом училась в университете, и каким неуклюжим и одновременно прекрасным был профессор, носивший смешную редкую бородку, который преподавал ей философию…

Но в это время Алишу опять качнуло в сторону, и она вновь оказалась в человеческом теле, стоящем на недвижимой тверди.

— Научись управлять телом, Али… шшшш… шивайа… шшшш… Научись управлять всеми своими телами! Твоя дорога — вперёд, но готова ли ты идти вперёд? Что ты видишь впереди, Али… шшшш… шивайа… шшшш?

— Вперёд? — задыхаясь от плотного сжатия Ремешка, переспросила Алиша, видя впереди только вновь вставшие перед ней огромные гранитные ворота, запертые на все засовы. — Опять преодолевать Скалу?

— Зачем преодолевать то, что уже преодолено? Что ты видишь, Али… шшшш… шивайа… шшшш?! — настаивал тесный Ремешок. — Ты должна ответить, прежде чем подняться в Океан Моря!

— Но я не вижу Моря! И я не умею плавать, — ответила Алиша, испуганно сжавшись в своём маленьком теле.

— А я не умею говорить! Но ты ведь слышишь меня?!…

— Да…

— Ты видишь меня, Али… шшшш… шивайа… шшшш?

— Да. Ты — Верёвочка. Ремешок на моей талии.

— Ты не видишь меня, Али… шшшш… шивайа… шшшш! У тебя закрыты веки. Ты не готова идти вперёд.

— Ты — Поясок! — ответила Алиша, дотрагиваясь до талии. — Я вижу тебя! И глаза у меня открыты!

— Хорошо, если так, — шелестел Поясок. — Ты видишь меня, Али… шшшш… шивайа… шшшш? — спросил он, сползая с талии на Алишину руку.

— Да. Ты — Браслет на моём запястье.

— Ты видишь меня, Али… шшшш… шивайа… шшшш? — и Браслет проскользнул вверх по руке к Алишиной ключице.

— Да. Ты — Ожерелье на моей шее.

— Ты не видишь меня, Али… шшшш… шивайа… шшшш! — шелестело Ожерелье, поднимаясь вверх по затылку и превращаясь в Тесёмку в Алишиных волосах. — Значит, ты идёшь наугад! Вслепую! В пустоту… Значит, у тебя нет Дома.

— Я вижу тебя! — вскрикнула Алиша. — Ты — Змея.

— Почему ты не сказала об этом раньше?

— Я боялась, что ты укусишь меня.

— В тебе всё ещё живут страхи? — и Тесёмка свернулась в джату над Алишиным темечком.

— Нет! — ответила Алиша. — Нет ничего страшнее страха. Но страх живёт только в голове. А когда страх в голове, душа прячется в пятки. В моей голове больше нет места страхам.

— Ты утверждаешь, что я — Змея? Ты действительно видишь Змею, Али… шшшш… шивайа… шшшш? — и Тесёмка расплелась в голове Алиши на множество свисающих с макушки змеек, вьющихся струйками рек-ручейков.

— Да, — повторила Алиша. — Ты — Змея.

Прохладные змейки-ручейки вновь собрались в косичку-верёвочку, и Тесёмка, проскользнув вниз по позвоночнику Алиши, спустилась по ногам и обвилась вокруг пятки.

— Почему ты не прячешь от меня свою пятку, Али… шшшш… шивайа… шшшш?

— Потому что ты — моя награда!

Едва Алиша произнесла слово «награда», Верёвочка-Тесёмка щёлкнула, провернулась ключом в замке, отпирающем засовы, взвилась вокруг Алиши спиралью, раскрутилась в широкую ленту и распахнулась в вихрь.

Вокруг Алиши на стремительной скорости летал чёрный змеиный хвост, внутри которого, сияя, кружились золотые человеческие руки… Много рук…

Алиша стояла в самом центре вихря и чувствовала…

Она чувствовала, как тело наполняется воздухом и расширяется до безконечности так, что нет уже у тела ни начала, ни конца…

Она чувствовала, как у тела вырастают новые пары рук… Ещё одни… Ещё и ещё!

Она чувствовала, как вихрь, закручиваясь под ногами, взмывает её вверх!

Она чувствовала, как движущая сила бьётся внутри пульсом!.. Она чувствовала, как становится движителем жизни!..

Алиша стояла в самом центре вихря и вспоминала…

Она вспоминала, что всю жизнь, или множество жизней, прожитых на кончике жизни, она ощущала неполноценность своего создания: двурукую ущербность и двуногую тяжеловесность.

Она вспоминала, что в начале у неё получалось сотворить всё задуманное. Потом она уже не успевала сделать важное. После она уже не успевала сделать даже нужное, и всё чаще и чаще восклицала: «Мне не хватает рук!..»

Она вспоминала: как всё начатое начало делиться на завершённое и заброшенное, как заброшенного становилось всё больше, как быстро захламлялся заброшенный дом, и как быстро всё покрывалось пылью, и как останавливалось движение…

Она вспоминала, что в детстве, когда ещё нет границ приличия, любила сидеть в позе лотоса, и во снах только летала… А взрослея, когда границы приличия общества не позволяли быть «лотосом», она вытягивала ноги и закручивала вместе, обвивая друг о друга, как пара змеек обвивается во время спаривания. И во снах она ещё летала, но чаще ходила… А позже, когда совсем приличное общество неодобрительно косилось на её ноги-змейки, она старалась сидеть «правильно», как все, и во снах уже почти не летала… И чем приличнее была её сидячая поза, тем тяжелее становилась походка. И она уже не видела снов…

Вспоминая, она вспомнила и то, что лежало за воспоминаниями.

Она вспомнила, что когда-то у неё было много рук, а ноги были лёгкими-лёгкими, а под ногами вихрь ветра… Это было так давно… И было ли?..

А сейчас Алиша стояла в самом центре вихря и слышала…

Сквозь вихрь свистом шальной пули из прошлого пробился отголосок визгливой песенки Сарафана:

«Наг кусает пятку!

Что-то не в порядке!».

Алиша попыталась закрыть уши, чтобы не слышать, но было поздно. Внутри вихря уже свистело и дырявило картечью: «Наг!.. Кусает!.. Пятку!..»

Вихрь резко снизил скорость, залатал пробоины и, медленно очерчивая последний круг, возвратился в змеиное тело.

Золотые руки вплелись в чёрную ленту; лента развернулась в чёрно-золотую Змею-великаншу; и она встала перед Алишей, загораживая ворота Скалы своим капюшоном.

— Ты сказала — Наг Рада? — прогремела великая Змея и раскрыла челюсти, обнажая острые зубы. — Наг кусает пятку! Подумай, Али… шшшш… шивайа… шшшш! Может, всё-таки я — Ремешок или Тесёмка?

— Нет! Ты — Змея. И я не боюсь твоего укуса.

Зубы великой Змеи засочились, а челюсти настолько широко раскрылись над Алишиной головой, что заслонили собой всё: и Скалу, и Солнце, и Небо.

— Поберегись, Али… шшшш… шивайа… шшшш! Может, всё-таки я — Браслет или Ожерелье?

— Нет! Ты — Змея.

— Мой яд — это смерть, Али… шшшш… шивайа… шшшш! Готова ли ты увидеть смерть?

Всю жизнь мы стоим перед выбором.

И вся жизнь зависит от нашего выбора.

И Алиша стояла перед выбором, который стоил жизни.

«Если я должна пройти сквозь смерть, — думала Алиша, — если смерть — такое необходимое звено моей дороги, если я должна увидеть смерть, чтобы попасть в Дом, который проснётся и подарит всем жизнь, то я готова идти дальше.»

И Алиша решительно произнесла:

— Ты — Змея. И ты — моя Наг Рада.

Тень великой Змеи накрыла Алишу и начала стремительно расширяться, расползаясь в разные стороны змейками, захватывая Гору, погружая всё видимое пространство в сумрачную хмарь невидимого…

Глава 25. Х Марь

 
Алиша стояла внутри хмари.

Хмарь заполняла собой всё пространство ледяной пещеры внутри замороженной Скалы. А стены Скалы едва удерживали на своих плечах крышу пещеры — ледяной купол небесного свода.

Плато пещеры напоминало забытое хозяином, неубранное и попавшее в зиму вызревшее арбузное поле, усыпанное колючками и укатанное шарами-ягодами: насыпь острого скола льда была припорошена серым снегом и густо засеяна градом величиной с футбольный мяч.

Алиша катнула ногой ближайшую градину.

Ледяной шар покатился и ударился о второй; второй оттолкнулся от первого и перекатился к третьему; третий — к четвёртому; и далее все градины, связанные между собой невидимой нитью, пришли в движение.

Когда перекатился последний шар, Алиша оказалась в центре круга, образованного шарами-градинами — ледяными чётками для великана.

— К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — громыхнуло от градин вверх, пробежало по стенам Скалы, ударилось о небесный лёд и упало вниз — под ноги Алиши.

— К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — загудела пещера.

— К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — задрожала Скала, расшатывая небесную твердь.

— К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — затрещали ледяные своды купола, сбрасывая новую порцию снега.

— К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — зашуршал снег, опадая на Алишу.

— К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — вздрогнуло внутри Алиши.

Алиша искала в хмари источник звука, когда почувствовала под пяткой обжигающий холод. Приподняв ногу, она обнаружила на примятом снегу запачканную сажей старинную золотую монету.

На одной стороне монеты проступал барельеф — косматый золотой круг, а внутри него — сажистое лицо с высунутым кровавым языком. На другой стороне — сквозь сажу едва просматривалась золотая гравировка с цифрами «1008».

«Сколько же времени я иду к Дому, если даже Безконечная Сота успела так состариться?» — подумала Алиша, поднимая и рассматривая свою награду.

— Прими меня, К… али… шшшш… шивайя… шшшш! И ты сможешь купить всё, что пожелаешь, даже любовь! — слетело капелькой крови с языка монеты.

— Мне больше не нужны монеты! — решительно ответила Алиша, придавив награду в ладони.

Монета хрустнула, и по ней пробежали ящерки трещин…

— Там, куда я иду, нет продажной любви! — и Алиша сжала кулак.

Монета разломилась на кусочки и раскрошилась в песок…

Алиша раскрыла ладонь, и монета просочилась сквозь пальцы, оставив на ладони чёрную муку сажи, а рядом с правой стопой выросла пирамидка золотого песка.

Пытаясь стряхнуть сажу, Алиша хлопнула в ладоши и вновь обнаружила в руке награду.

На этот раз на ладони лежала медаль. С одной стороны медали проступал барельеф — косматый чёрный круг, а внутри него — золотое лицо с оскалом сладкой улыбки. На другой стороне — сквозь золото едва просматривалась сажа гравировки с цифрами «1008».

— Прими меня, К… али… шшшш… шивайя… шшшш! И ты получишь славу превосходства над всеми! — вытекло сладким изо рта медали.

— Мне больше не нужны медали! — решительно ответила Алиша, сжимая медаль в кулаке. — Там, куда я иду, нет превосходства!

Алиша раскрыла ладонь, и медаль протекла сквозь пальцы, оставив на ладони искорки золота; а рядом с левой стопой выросла пирамидка чёрной муки.

Две пирамидки — одна из золота, а другая из сажи — возвышались у стоп Алиши приготовившимися к дороге заострёнными вверх шпилями перевёрнутых каблучков.

Это было преградой на пути или обязательным условием дороги? В любом случае, задача, вставшая перед Алишей, ждала от неё решения.

И Алиша вспомнила главную подсказку, которую получила от Облака-Алиши:

«Каждый миг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение. И наш следующий шаг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.»

— Вот тебе мои пятки! — сказала Алиша, делая решительный шаг вперёд. — Кусай же меня, Наг Рада!

На этих словах Алиша наступила на шпили пирамидок голыми пятками, но вместо боли укуса почувствовала вокруг пяток обволакивающую силу, а в ногах — небывалую лёгкость.

Под нажимом пяток пирамидки рассыпались; золотой песок и сажа смешались, взвились вверх и окутали чёрно-золотой пылью Алишины стопы. А когда пыль осела, на ногах оказались босоножки с изящными пряжками и тоненькими высокими каблуками. На левой ноге — чёрный с вкраплением золота, а на правой — золотой с чёрной отделкой.

Алиша оттолкнулась босоножками от снежной насыпи и пошла вверх по воздуху.

Движение было подобно полёту, но вместо крыльев держаться в воздухе помогали босоножки. Алиша ощущала в ногах пружинящую силу: толчки энергии под стопами поднимали её вверх так, словно шла она по невидимой лестнице, поддерживающей снизу и подталкивающей идти выше. С каждым шагом тело Алиши увеличивалось в размерах, а пещера, казалось, уменьшалась и умещалась в размер точки.

Воздушная лестница быстро привела Алишу под высокий купол пещеры. На последнем шаге Алиша уперлась темечком в холодную твердь, посмотрела наверх и вздрогнула.

Над ней нависало изогнутое ледяное зеркало.

А в зеркале отражалась Тьма-тьмущая — бездонное чёрное небо с искорками мерцающих звёзд.

И было у этой Тьмы-тьмущей необъятное тело. И было это тело — Алишиным телом. И было тело Тьмы-тьмущей черным-черно от сажи, и лишь босоножки кое-где сияли россыпью золота.

— Нравится, красавица? — прогремела из зеркала Тьма-тьмущая.

— Кто ты? — обратилась Алиша к отражению в зеркале.

— Ты, — ответила десятикратным громом Тьма-тьмущая.

— Ты — это я? — переспросила Алиша.

— Я — это ты. Пока я не я, — ответила стократным громом Тьма-тьмущая.

Увидев своё отражение в зеркале таким чёрным, почувствовав в Тьме-тьмущей себя, помноженную в десятки сотен тысяч раз, Алиша едва сдержала подступающий к пяткам исподний страх; и, пытаясь стряхнуть страхи, она непроизвольно ударила ногой об ногу.

От этого лёгкого удара босоножки рассыпались, и Алишу с ног до головы окутала чёрно-золотая пыль.

Сколько времени Алиша провела в этом пыльном коконе иллюзии, застилавшей глаза? Ей казалось, что прошла вечность, свёрнутая в долю секунды.

Она лишь успела моргнуть ресницами, но мрак, в который она погрузилась, был безграничным во времени и пространстве.

Когда пыль рассеялась, растворив створки кокона и разверзнув Алише глаза, в зеркале больше не было Тьмы-тьмущей, но была пещера и две Алиши: Золотая и Тёмная.

— Кто вы? — спросила Алиша в зеркало.

— Кто я, — ответили хором Золотая и Тёмная Алиши из пещеры в зеркале.

— Кто я? — вторя им, опять спросила Алиша в зеркало.

— Кто мы, — ответили хором обе Алиши из зеркала.

— Кто мы? — вторя им, вновь спросила Алиша в зеркало.

— Мара, — ответили хором обе Алиши из пещеры в зеркале.

— Почему Мара? — удивилась Алиша, разглядывая свои ладони, измазанные сажей и поблёскивающие искорками золота.

— Мара я, — ответила Золотая Алиша из зеркала. — Я замаралась золотом.

— Мара я, — ответила Тёмная Алиша из зеркала. — Я замаралась сажей.

— Х Мара, — добавили хором обе Алиши из пещеры в зеркале.

— Хмарь! — отозвалась эхом пещера внутри зеркала.

— Но так не должно быть! Так неправильно! — воскликнула Алиша, пытаясь стряхнуть с рук сажу и золото. — Пожалуйста, дайте мне подсказку! Подскажите правильную дорогу!

— Х Ма Ра Па Ра, — ответила Тёмная Алиша из зеркала.

— Па Ра Х Ма Ра, — ответила Золотая Алиша из зеркала.

— Па Ра Х Ра Ма, — добавили хором обе Алиши из пещеры в зеркале. — Ма Ха!

Пытаясь разобраться в загадках зеркала, Алиша внимательно всмотрелась в действо внутри него.

В зеркале находилась ледяная пещера, спрятанная внутри Скалы, хмарь, чёрный небесный свод, накрывающий тьмой неохватных размеров котёл, и две Алиши: Золотая и Тёмная, большая и маленькая.

Большая Золотая Алиша сидела у котла, покрытого изнутри толстым слоем сажи, и варила хмарь. А маленькая Тёмная Алиша плавала в котле — внутри варева хмари.

Хмарь варилась под закопчённой ледяной крышкой котла вокруг маленькой Тёмной Алиши и надрубленного почерневшего сталактита, торчащего в центре котла кочергой застывшего очага.

— Почему ты варишь меня? — спросила маленькая Тёмная Алиша.

— Потому что все боятся смерти и хотят жить, — ответила большая Золотая Алиша.

— Но где все? — спросила маленькая Тёмная Алиша.

— Внутри меня, — ответила большая Золотая Алиша.

Алиша ещё раз моргнула и вновь увидела в зеркале ту же картину. Только теперь у котла сидела большая Тёмная Алиша, а в хмари внутри котла варилась маленькая Золотая Алиша.

— Почему ты варишь меня? — спросила маленькая Золотая Алиша.

— Потому что все ослепли от золота и хотят жить лучше других, — ответила большая Тёмная Алиша.

— Но где все? — спросила маленькая Золотая Алиша.

— Внутри меня, — ответила большая Тёмная Алиша.

Алиша ещё раз моргнула, и действо в зеркале опять изменилось.

Теперь в зеркале, кроме Тёмной и Золотой Алиш, отражалась и сама Алиша в зелёном сарафане, чуть разорванном по низу подола. Она плавала в котле внутри варева хмари, пытаясь дотянуться до надломленного сталактита в центре, а с разных сторон у котла зеркальными отражениями друг друга сидели большая Золотая Алиша и большая Тёмная Алиша.

— Зачем вы варите меня? — спросила Алиша через зеркало у больших Алиш.

— Чтобы ты не боялась смерти, — ответила большая Золотая Алиша.

— Чтобы ты не ослепла от золота, — ответила большая Тёмная Алиша.

— Вы — это я? — спросила у зеркала Алиша.

— Я — это ты. Пока я не я, — хором ответили все три зеркальные Алиши.

Тёмная и Золотая Алиши зачерпнули ладонью бульон хмари из котла, в котором плавала Алиша в зелёном сарафане, и протянули через зеркало Алише:

— Хочешь попробовать?

На этих словах действо в зеркале купола исчезло, и там проявилась только необъятная чёрная тьма неба с проблесками мерцающих звёзд.

Алиша хотела отказаться, но не успела ответить. Она вновь почувствовала в руке округлую твердь награды.

Но что несла в себе Безконечная Сота на этот раз: медаль или монету? Припорошенный сажей золотой слиток был совершенно гладким: ни гравировки цифр, ни барельефа образа.

«Возможно, именно сейчас я смогу увидеть истинную суть награды, — подумала Алиша. — А может быть свою истину?»

Потерев Безконечную Соту, Алиша заглянула в неё, как в зеркало, чтобы увидеть своё лицо. Но в отражении награды были видны только золотые космы вокруг чёрного лица с высунутым языком.

Алиша перевернула награду и вновь взглянула в неё, как в зеркальце. Но в отражении были видны только чёрные космы вокруг золотого лица с улыбкой на устах.

— Хмарь! — крикнула Алиша и бросила награду в зеркало купола.

Награда ударилась о зеркало небесного свода и разбилась на множество осколков, опавших вниз пещеры мелкими крупинками града.

— А теперь, покажись! — оглядываясь вокруг себя, позвала Алиша.

Её голос раскатился внутри Скалы громом, зеркальный ледяной купол задрожал, а хмарь пещеры отозвалась эхом:

— Потерпи пока жизнь!

— Покажись! — ещё громче позвала Алиша.

— Пока жизнь! — отозвалась эхом пещера.

Каждый шаг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение. И наш следующий миг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

И у Алиши не оставалось других вариантов, как принять решение и сделать очередной выбор.

— Покажись, Наг Рада! Мне не надо медалей, монет и красоты! Дай мне смерть! — крикнула Алиша и спрыгнула из-под небесного купола вниз пещеры.

— Смерть! Смерть! Смерть! — отозвалось эхом от небесного купола и стен пещеры.

В это время вслед за Алишей и выстроенная её шагами воздушная лестница осыпалась вниз снежным крошевом.

И когда вся пыль снега осела на плато, пещеру накрыла гробовая тишина.

Глава 26. Об Морок

 
Алиша вновь стояла на плато в заледеневшей пещере внутри Скалы, когда почувствовала в пятке обжигающий холод.

Она приподняла ногу и обнаружила источник: на примятом снегу лежало маленькое, скрученное спиралью, блестящее чёрно-золотое тело Наг Рады.

— Убей меня, К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — тихо взмолилась Наг Рада. — Раздави меня пяткой!

— За что?! — недоумевая спросила Алиша.

— Не за что, а зачем! — зашипела маленькая Наг Рада. — Спаси себя, пока не поздно!..

— От чего?

— От меня, — заплакала Наг Рада, плотнее сжимаясь в спиралевидный комочек у ног Алиши, словно хотела исчезнуть навсегда, но не могла справиться сама.

— Ты — моя Наг Рада, — сказала Алиша. — Разве можно спастись от награды? Безконечная Сота всегда возвращается.

Алиша помнила, что награда безконечна так же, как испытания, которые она приносит с собой. Алиша понимала, что сейчас опять должна пройти испытание. Но каким будет это испытание, она не догадывалась.

Если бы Алиша знала, каким будет следующий шаг, она наверняка задержалась бы подольше у ледяного небесного зеркала, чтобы оттянуть события и подготовиться к встрече с ними. Она наверняка попыталась бы набраться мужества.

Но Алиша ещё не умела заглядывать вперёд, и не знала, что ждёт впереди.

А Наг Рада уже устала ждать.

— Посмотри на этот прах, К… али… шшшш… шивайя… шшшш!

Алиша оглянулась вокруг, но не увидела никакого праха.

Плато пещеры, на котором стояла Алиша, напоминало забытое хозяином, неубранное и попавшее в зиму вызревшее арбузное поле, усыпанное колючками и укатанное шарами-ягодами: насыпь острого скола льда была припорошена серым снегом и густо засеяна градом величиной с футбольный мяч. Все градины, связанные между собой невидимой нитью, лежали вокруг на одном расстоянии от Алиши, словно держали её в центре своего защитного и запретного круга.

— Где прах? — удивилась Алиша.

— Он везде, — прошипела Наг Рада, подрагивая всем маленьким телом так, словно внутри неё бесконечным потоком проливались волны боли, страха и волнения. — Посмотри внимательнее вокруг себя, К… али… шшшш… шивайя… шшшш!

Алиша наклонилась и потрогала снег. По консистенции снег напоминал муку высшего сорта и мельчайшего помола. Алиша не почувствовала привычного для снега холода. Напротив, снег нёс в себе тлеющие остатки былого жара: усмирённого и смирившегося.

Она зачерпнула пригоршню снега, сжала ладонь, пытаясь слепить снежок, но снег тут же просочился сквозь пальцы, оставив на руке плотный слой серой пыли.

— Что это? — спросила Алиша, пытаясь стряхнуть прах с руки, но прах будто врос в ладонь, пропитав собой всю кожу.

— Наш сгоревший дом, — ответила Наг Рада, продолжая дрожать на снегу праха.

Только теперь, оглянувшись вокруг, Алиша поняла, что находится внутри крематория, на время или навсегда остановившего свою кропотливую и безжалостную работу.

Оскалившаяся пещера была остывшим ртом-животом доменной печи, пережёвывавшей и прожигавшей жизнь, из которой не убрали останки былой жизни. И то, что Алише казалось снегом, было пеплом сожжённой плоти человеческих трупов; а ледяные шары, которые Алиша приняла вначале за градины, оказались вываренными добела человеческими черепами.

Все черепа, связанные между собой невидимой нитью, как чётки великана, лежали вокруг на одном расстоянии от Алиши, удерживая её в центре своего защитного и запретного круга.

Какая-то сила подтолкнула Алишу пересчитать черепа. Их оказалось 107. Одни лежали по кругу на одинаковом расстоянии друг от друга. Лишь промежуток между последним и первым был вдвое больше, чем расстояние между остальными черепами зловещих костяных чёток. Словно место, приготовленное для 108 черепа, нетерпеливо ожидало свою хозяйку.

Алиша почувствовала спиной холод, скользнувший вниз по позвоночнику, а ладонь, запачканная прахом, заледенела изнутри до костей.

— Кто это, — поёживаясь от холода, начала задавать вопрос Алиша и, не успев договорить, получила ответ.

— Ты, — ответила Наг Рада.

— Кто это сделал? — поспешила уточнить Алиша, пропуская мимо ушей предыдущий ответ Наг Рады.

— Я, — ответила Наг Рада, сжимаясь от холода. — Это сделало Я.

— Зачем?

— Не зачем, а почему, — ответила Наг Рада, подрагивая ещё сильнее, и опять взмолилась: — Убей меня, К… али… шшшш… шивайя… шшшш! Спаси себя, пока не поздно!.. Если ты не убьёшь меня, то не сможешь идти дальше и останешься здесь навсегда!

Могла ли Алиша убить Наг Раду?

Она ещё не знала.

Она точно понимала, что не хочет этого делать. Но как не выполнить то, что просят с такой мольбой в голосе? Возможно, маленькой замерзающей Наг Раде была необходима собственная смерть сильнее, чем Алише, которая шаг назад призывала свою смерть. Но, даже в таком случае, убить кого-то у Алиши не поднимались: ни рука, ни нога.

Алиша попробовала найти ответ в своём сердце, но сердце молчало в созерцательной тишине: словно остановилось ещё у зеркала под ледяным куполом, а здесь, в окружении пепла и черепов, окончательно замёрзло.

— Я не могу, — неуверенно произнесла Алиша и непроизвольно провела рукой по лбу, оставив на нём три горизонтальные полоски пепла, перечеркнувшие пламя костра, горевшее над её переносицей от рождения.

— Ты можешь убить меня! — продолжала молящим голосом просить Наг Рада. — В тебе — великая сила, К… али… шшшш… шивайя… шшшш! В тебе — вся сила всех миров! В тебе есть сила, которой можно убить! Только в тебе есть сила, которой можно убить! Я — Змея в твоём сгоревшем Доме, в твоей Пещере, на твоей Скале, на твоей Горе! Ты можешь убить меня одним своим словом! Убей меня, К… али… шшшш… шивайа… шшшш! Убей меня и освободи для себя дорогу! Убей меня! Спаси себя!..

Вместо ответа, Алиша вновь наклонилась, зачерпнула горсть праха и высыпала тонкой струйкой себе на макушку.

Зачем она это сделала?

Она ещё не понимала.

Алишей двигала какая-то сила, которая была внутри и снаружи. Невидимая вездесущая сила проникала во всё и была всем. Алиша ощущала присутствие этой силы всем своим телом и всеми своими телами. И сила этой силы была сильнее вопросов и ответов, наград и испытаний, знания и понимания.

С каждым шагом восхождения на Гору, волосы Алиши отрастали всё длиннее. И сейчас они спускались уже до пояса.

Прах осыпался с макушки, скользнул по волосам на лицо, на плечи и далее окутал всё тело Алиши.

Её волосы подёрнулись пепельной сединой, истончились и спутались в комок на затылке; лицо прорезали глубокие борозды морщин; а кожа на теле иссохла, потеряла упругость и покрылась сеточкой мельчайших чешуйчатых складок.

Покрывало праха подарило Алише холод и покой.

Теперь Алиша была абсолютно спокойна.

Покой заполнил её изнутри, выдавив всякие остатки страхов и волнений.

И если ещё шаг назад Алишу переполняли эмоции и чувства: боль, тревога, недоумение, сомнение, сострадание и даже отвращение, — то на этом шаге её чувства будто остановились навсегда. Вместо чувств появилась осознанность выбора и твёрдая уверенность в правильности своего пути.

И Алиша была готова идти до конца.

— Я не убью тебя, — ответила Алиша постаревшим и потерявшим звонкость голосом. — Если во мне есть сила, о которой ты говоришь, то я не отдам эту силу смерти.

— Убей меня! — закричала Наг Рада. — Пожалей: и меня, и себя!

Алиша была абсолютно спокойна.

— Нет, — ответила Алиша. Её голос стал грудным и глубоким: — Если я убью тебя, Дом уснёт навсегда, и уже никто не сможет растопить лёд Скалы и разбудить Сердце.

— Бессердечная! — кричала Наг Рада, прижимаясь к Алишиной пятке. — Убей меня и освободи: и себя, и меня!

Алиша была абсолютно спокойна.

— Убей меня! — плакала замерзающая Наг Рада. — У тебя нет сердца!

Алиша была абсолютно спокойна.

Она прикоснулась ледяной ладонью к груди и прислушалась. Сердце тихонько отстукивало секундомером:

— Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

— У меня есть сердце, — едва шевеля замёрзшими губами, ответила Алиша. — Послушай, как оно стучит.

Она приподняла Наг Раду, аккуратно положила к себе на грудь в том месте, где под рёбрами мерно постукивало заледеневшее сердце, и заботливо прикрыла змейку материей Сарафана.

Но пригретая на груди змея никак не могла найти в Алише источник тепла.

— У тебя нет сердца, К… али… шшшш… шивайя… шшшш! — постукивая зубами прошипела обмороженная Наг Рада и свернулась в клубочек над сердцем Алиши. — Твоё сердце холодное! Ты пахнешь льдом и прахом! Разве ты способна жить и любить? Ты не можешь даже отомстить за себя и свой дом! Ты настолько мёртвая, что даже не способна убить!

Алиша была абсолютно спокойна.

Пока змейка тщетно пыталась найти тепло на Алишиной груди, Алиша перетряхивала все сказанные Наг Радой слова. Она искала призыв к действию и перебирала слова действия.

«Мстить, убить» — спокойно рассматривала слова Алиша. Эти слова не вызывали в ней никаких чувств.

«Убить, бить» — эти слова тоже не отзывались в Алише: ни чувствами, ни позывом к действию.

«Бить, быть» — на этих словах Алиша остановилась чуть подольше, разглядывая их действие. Но и они не вызвали у Алиши желания действовать.

«Быть, жить» — рассматривая эти слова Алиша чуть было не позволила привести их в действие, но вовремя остановила себя. В действии этих слов чего-то не хватало. В них было всё для приготовления к действию, но не хватало главного ингредиента действия.

«Жить, любить» — эти слова всколыхнули Алишу, и она почувствовала близость действия.

«Люблю. Живу» — на этих словах Алиша нашла то, что искала, и вошла в действие.

— Но разве сердце умеет мстить и убивать? — начала пламенную речь Алиша. — Сердце дано нам для любви и жизни! Если моё сердце холодное, то пусть оно уснёт навсегда! Но даже тогда оно не будет способно мстить и убивать! А если в моё сердце проскользнёт мысль о мести, то я выну сердце и отдам его тебе, чтобы твоя жизнь отогрелась, и ты перестала дрожать от страха, боли и холода!

Отстаивая право сердца на жизнь и любовь, Алиша не на шутку разгорячилась; её любящее сердечко застучало быстро-быстро; а маленькая спираль змейки, почувствовав жар Алишиного сердца, отогрелась, развернулась, упала вниз, а затем стремительно скользнула вверх по телу Алиши.

Алишу обдало жаром, идущим вверх по позвоночнику.

А когда змея достигла макушки, над головой Алиши сверкнула молния, перед глазами потемнело, и Алиша оказалась в бездне.

Глава 27. Без Дна

 
Вначале тьма внутри Алиши была кромешной.

Затем вдали показался маяк — Алиша увидела чуть заметную искорку, которая подала слабый сигнал о месте нахождения источника света, но тут же исчезла в бездне, словно заманивая путницу отправиться на поиски.

Алиша чувствовала зов сердца.

Но чьё сердце она слышала? Своё или трепетное сердце маленькой искорки?

У неё была бездна времени на размышления, но вместо этого, Алиша последовала зову, и вскоре была вознаграждена.

Искра вновь проявилась мерцающим огоньком.

На этот раз искра была крупнее. Она отдавала чуть больше света и уже излучала тепло. Пока ещё слабенькое, оно силилось поддержать горение, едва удерживая искорку от полного растворения в бездне.

Алиша сосредоточила взгляд на искре, и та, обретя поддержку, начала наполняться силой.

Теперь Алиша разглядела и сам костёр. Вспыхнув из искры, он медленно разгорался и, плавно раскачиваясь, приподнимал вверх бархатистые кромки языков пламени.

Костёр осторожно касался окружавшей тьмы, трогал её огненными язычками, затем захватывал в объятия пламенных рукавов, растворял в себе и, разрастаясь, отправлял языки за новой порцией тьмы. Так, порция за порцией, тьма исчезала внутри огня.

И когда костёр растворил всю тьму, когда вся бездна заполнилась огнём, он вновь свернулся в светящуюся точку-искорку.

На какое-то время точка замерла в ожидании. Чего или кого она ждала?

Алиша внимательно вглядывалась, пытаясь понять: почему замерла точка, и почему сердце внутри Алиши тоже замерло, будто сердце и точка были единым целым.

И вскоре проявилось действие.

Бездна огласилась звуком грома.

Сверху, перпендикулярно точке, полетела стрела молнии. Она вошла в точку одним концом, словно нанизала на себя, и привела её в движение.

От соединения с молнией, точка ожила. Она расширилась в светящийся огненный шарик и, пульсируя, закрутилась вокруг наконечника молнии.

При каждом биении пульса, от шарика во все стороны растекались круги огненного света. Одна волна шла за другой, заливая светом пространство бездны.

Алиша видела движение энергии жизни, схожее с движением воздуха над костром.

Но где был источник энергии?

Алиша чувствовала, что вся бездна раскрывалась из лба. И огонь костра, растворявшего тьму бездны, горел на её лбу — над переносицей. Но там ли находился генератор?

Вглядывалась в бездну всё глубже и глубже, Алиша изучала все потаённые и запрятанные частички, высматривала закрома бездны почти на ощупь, пока не достигла источника.

Он находился на самом видном месте, и вовсе не прятался.

Генератором энергии оказался вечный огонь внутреннего костра, сжатого в точку. И эта точка, отдающая энергию пульсирующими круговыми волнами, была внутри сердца Алиши.

У света появился цвет. Пульсирующий центральный сгусток сиял зелёным, а исходящие от него волны медленно меняли цвет: от красного — к оранжевому, от прозрачного голубого — к плотному синему, от нежного сиреневого — к тёмному фиолету.

Когда всё пространство вокруг зелёного шарика заполнилось фиолетовым светом, Алиша увидела Вселенную.

Она смотрела сквозь и видела всё насквозь.

Она разглядела структуру мироздания: все этажи, комнаты и коридоры были расположенные сотами внутри спирали.

Структура спирали, которая несла в себе программу бесконечности, внутри бездны имела конечную форму, и потому расширялась, проникая внутрь себя: скомкивалась и ломалась на каждом шаге разворота, создавая новую соту в соте.

Алиша пыталась достичь дна бездны, но как только взгляд касался дна, в этом месте спираль делала разворот, и открывалась новая конечная сота бездны внутри соты бездны.

Сломанная сотовая структура бездны чёрной дырой затягивала в себя всю бездну, поглощая свет. И организм, поедал сам себя, чтобы выжить.

«Кто сломал вселенную?» — думала Алиша, пытаясь разобраться в первопричинах.

Но первопричина была настолько внутри и настолько снаружи, что даже бездна причин не смогла бы уберечь Алишу от знания.

И Алиша вспомнила знание. И это знание было столь жёстким и страшным, что Алиша закрыла глаза внутри закрытых глаз.

«Если есть вход, значит есть и выход» — думала Алиша, сворачивая бездну внутри.

Она должна была найти выход, чтобы освободить первичную вселенскую соту от всепожирающей чёрной дыры и развернуть конечную бесконечность — в безконечную без конечность.

«Безвыходных ситуаций не бывает. Выход есть всегда!» — думала Алиша.

И она нашла выход.

Выход всегда там же, где вход.

Глава 28. Memento

 
Алише казалось, что она провела в бездне бездну времени, когда расслышала зов.

— Открой глаза, — приглушённо донеслось из отдалённых пазух бездны.

Она попыталась открыть глаза, но веки, запечатанные весом многовековой невесомости бездны, не поддались.

— Открой глаза!

На это раз голос звучал ближе, и веки были гораздо легче, но всё же не настолько свободными от бездны, чтобы открыться.

— Открой глаза, МаХа… шшшш… шивайа… шшшш!

Голос прозвучал в голове, и был столь ярким и требовательным, что веки распахнулись сами.

Перед Алишей во всём многообразии Безконечной Соты возвышалась Великая Наг Рада.

Безконечное спиралевидное тело венчала корона из множества голов, обрамлённых распахнутыми капюшонами, сияющими всеми цветами радуги и всеми оттенками всех цветов радуги; а сотовая чешуя, покрывающая тело, походила на сложно-сложенную структуру бездны, имеющую начало, но не имеющую конца.

Великая Наг Рада едва сдерживала внутри себя свет. Он пробивался наружу сквозь истончившиеся сочленения сотовых чешуек, распространяя вокруг блестящего чёрного тела Великой Наг Рады яркие всполохи золотого сияния.

— Ты прошла путь награды, МаХа… шшшш… шивайа… шшшш! — прогремела Великая Наг Рада, покачивая расправленными капюшонами перед лицом Алиши. — И теперь можешь увидеть её истинное лицо.

Алиша внимательно рассматривала головы Великой Наг Рады, однако не смогла разглядеть в них ничего, кроме своего лица. Каждая голова сияющей Безконечной Соты внимательно смотрела на Алишу Алишиными глазами.

Алиша попыталась пересчитать головы.

Она делала множество попыток, но так и не доходила до конца. Как только Алише казалось, что сосчитаны все головы, у Великой Наг Рады тут же появлялась новая, расправляя переливающийся сиянием радуги капюшон; и Алиша начинала пересчитывать головы сначала.

— Зачем ты пытаешься посчитать безконечность? — спросила Великая Наг Рада.

— Чтобы понять, как долог путь награды.

— Твой путь награды пришёл к концу. Осталось лишь завершить путь в без конечность, — ответила Великая Наг Рада.

— У меня получилось?

— У тебя получится, — ответила Великая Наг Рада. — Ты сможешь разбудить Сердце Дома так же, как смогла не потерять своё сердце в этой пещере.

— Но как разбудить Сердце Дома? — спросила Алиша. — Я не знаю…

— Ты прошла Магазин, ты прошла Камень, ты прошла Гладь, ты прошла Лес, ты прошла Скалу, ты прошла Пещеру, ты отказалась от всех наград. И после всего, что ты прошла, ты спрашиваешь, как разбудить Сердце Дома? — удивилась Великая Наг Рада.

Алиша смотрела на Великую Наг Раду распахнутыми глазами, но всё же была недостаточно уверена в том, что знает, как разбудить Сердце Дома.

— Чтобы понять, тебе нужно открыть глаза полностью, — подсказала Великая Наг Рада.

— Разве мои глаза не открыты?

— Открыты. Но не все. Вспомни, что у тебя не два глаза.

— Если не два, то сколько?

— Как ты считаешь?

— Три, — ответила Алиша, ощущая внутри лба своё третье око.

— Почему три?

— Третьим глазом я видела: хмарь, морок и бездну.

— Три, — подтвердила Великая Наг Рада. — Третьим глазом ты видела больше, чем хмарь, морок и бездну. Но и глаз у тебя больше. А насколько больше — знаешь сама, и открыть их сможешь только сама.

— Я не знаю, — опять неуверенно произнесла Алиша.

— Ты знаешь всё. А то, что пока не знаешь, вспомнишь! То, что уже не помнит никто: ни в этом мире, ни во всех мирах, — хранится в твоей памяти.

— В моей памяти? — неуверенно переспросила Алиша.

— Да, МаХа… шшшш… шивайа… шшшш! — взволновалась всем телом Великая Наг Рада. — Твоя память хранит Жизнь и Смерть. Твоя память хранит знание об ошибке. И только ты можешь победить Смерть, когда исправишь ошибку. Только тогда ты разбудишь весь Дом.

— Но я ничего не помню о Жизни и Смерти. И ничего не знаю об ошибке!

— Помнишь. И знаешь. Ещё не ступив на Скалу, ты знала, что она впускает только тех, кто жаждет жить, но выпускает только тех, кто не боится умереть ради жизни. Не ради собственной жизни, а ради целой Жизни. Иначе, ты раздавила бы меня пяткой, отдав мне всю свою силу так же, как делала это раньше; но упала бы со Скалы навсегда, как те бесчисленные осколки гранита, на которых ты лежала перед восхождением; а здесь, в Пещере, добавился бы ещё один череп.

Все черепа Пещеры, лежавшие вокруг, внимательно смотрели на Алишу дырами пустых глазниц, наблюдая за ней из бездны. Алиша заглянула в их пустоту и отшатнулась. Бесконечная боль, сохранившаяся в каждом черепе, отозвались внутри Алиши их общей болью, помноженной на бесконечность.

— Это останки тех, кто шёл передо мной? — воскликнула Алиша, тщетно пытаясь утихомирить боль.

— Эти черепа — твои прежние попытки восхождения, — ответила Великая Наг Рада.

— Я столько раз пыталась дойти до Дома?

— Да, К… али… шшшш… шивайа… шшшш… До этой попытки ты сделала 107 неудачных попыток. И каждый раз наступала на ошибку. Твой огонь сгорал, так и не достигнув воды.

— Если я — огонь, значит вода — это Он?

— В тебе — огонь. В нём — вода. Но огонь и вода — неразрывные части неразрывной Пары. Пока ты не впустишь в себя воду, не сможешь отдать ему огонь. Ему нужен твой огонь любви так же, как тебе нужна его вода жизни.

— Если воде нужен огонь, то почему я всегда превращалась в пепел, сгорая в этой печи? Почему не доходила до воды?

— Потому что воду охраняет Он.

— От кого? — пыталась добраться до истины Алиша.

— От тебя.

— Почему?

— Есть только один путь для достижения воды, которую охраняет Он. И это — путь НагРады. Ты не можешь достичь воды, пока не пройдены все испытания.

— Он так хотел?

— Ты так хотела, Али… шшшш… шивайа… шшшш… Он выполняет твои желания. Но желания всех прежних восхождений таили в себе ошибки.

— Значит, все эти сколы Скалы — ошибки?

— Они — следствие главной ошибки, К… али… шшшш… шивайа… шшшш…

— А ты — тоже ошибка?

— Я тоже следствие главной ошибки, К… али… шшшш… шивайа… шшшш…

— Тебя на самом деле нет?

— На самом деле, и тебя нет, К… али… шшшш… шивайа… шшшш… Я — это ты. Ты — это я. Я — часть тебя. Ты — часть меня.

— Ты — это я? — спросила Алиша.

— Я — это ты. Пока я не я, — ответила Великая Наг Рада.

— Если ты часть меня, то ты должна быть во мне!

— Или ты во мне, К… али… шшшш… шивайа… шшшш… Разве я не в тебе, разве ты не во мне, когда спишь?

— Значит, сейчас я не сплю, раз вижу тебя, и ты не во мне?

— И спишь, и не спишь, К… али… шшшш… шивайа… шшшш, но проснёшься полностью, когда я буду в тебе, и ты будешь видеть меня. Когда вся твоя сила воссоединится.

— Ты — моя сила?

— Твоя сила, Али… шшшш… шивайа… шшшш, давать Жизнь. Но без меня ты можешь давать только Смерть, К… али… шшшш… шивайа… шшшш….

— Значит главная ошибка — это разделение? Это главная подсказка?

— Не за подсказками ты шла по наградам, а за платой. За ошибки надо платить, К… али… шшшш… шивайа… шшшш…. Готова ли ты заплатить?

— Да, — незамедлительно ответила Алиша.

— Не торопись с ответом, Али… шшшш… шивайа… шшшш. Ведь плата за главную ошибку — Смерть. Если ты не убила меня, чтобы отдать мне свою силу, значит я должна убить тебя, чтобы отдать тебе свою. Я должна разрушить тебя, К… али… шшшш… шивайа… шшшш… Разрушить, чтобы сотворить. Готова ли ты заплатить смертью? Готова ли ты заполнить место 108-го черепа?

Да. Теперь Алиша знала, что, восходя на Гору, шла по своей старой коже, которая вскоре будет сброшена, шла к своему Дому — к своему новому телу.

Да. Алиша знала, что в обновлённом Доме нет места для кожи ошибок прошлого. Ведь, как змея сбрасывает кожу, чтобы расти, так и человек, преодолевая и исправляя ошибки, обновляется и растёт на каждом новом витке спирали безконечности, чтобы дойти до безошибочного совершенства творения.

И сейчас Алиша стояла на пороге смерти, и делала новый шаг.

— Да, — уверенно ответила Алиша. Она зажала в кулак ком старых спутанных волос на затылке, со всей силы рванула, оторвав, и бросила свалявшийся волосяной ком на пустующее между чётками-черепами место, приготовленное для 108-го черепа: — Теперь я полностью готова.

— Мой укус не причинит тебе боли, — зашелестела искрящимися чешуйками Великая Наг Рада, обвиваясь вокруг тела Алиши, пеленая её своей кожей. — Ты всего лишь пройдёшь сквозь смерть. Тихо, как засыпают младенцы. Мой укус отдаст тебе то, что есть у меня. Мой укус отдаст тебе мудрость главного зрения. Мой укус отдаст тебе силу всех твоих тел: от малого до исполинского… Мой укус отдаст тебе то, что было отнято. Мой укус вернёт тебе неразрывную связь. Я войду в тебя медленно, как входит Смерть… Я войду в тебя сладко, как входит Жизнь… Я обниму тебя тьмою, как обнимает Смерть… Я зальюсь в тебя светом, как заливается Жизнь…

— Подожди, — приостановила Великую Наг Раду Алиша.

— Ты боишься?

— Нет. Прежде, чем это случится, я должна спросить.

— Спрашивай, — прошелестела Великая Наг Рада.

— Если ты — моя Наг Рада, Безконечная Сота, путь которой никогда не заканчивается, то что будет с тобой, когда ты отдашь мне всю свою силу?

— Я исчезну.

— Ведь это несправедливо! — в волнении воскликнула Алиша. — Я согласна пройти сквозь смерть, но я не хочу быть причиной смерти для кого-то ещё! Я не хочу, чтобы ты умирала!

— Ничто не приходит из ниоткуда, и ничто не уходит в никуда, — ответила Великая Наг Рада. — Теперь я вернусь туда, откуда пришла, вернусь в свой Дом, вернусь в тебя и растворюсь в твоей безконечности, потому что сейчас ты закрыла 108-й путь единственно правильной попыткой и дошла до безконечности.

— Дошла до безконечности?

— Да, МаХа… шшшш… шивайа… шшшш! Но пара станет безконечностью только тогда, когда твоя безконечность соединится с его безконечностью и закончит свой путь к Дому. И тогда безконечная Пара вернёт безконечность Жизни.

На этих словах Великая Наг Рада прикоснулась всеми головами к Алишиной голове и, оставив на Алише свою кожу, растворилась внутри Алиши светом.

Алиша ощутила лёгкий одновременный щелчок в темени и в центре лба, чуть выше переносицы, в месте, где у неё от рождения алело родимое пятно в форме костра.

Боль? Нет. Вместо боли пришло освобождение.

С темечка Алиши, сбрасывая пелёнку змеиной кожи, хлынула вода. Она расширяла Алишу со всех сторон, и стекая вдоль тела к ногам, омывала и напитывала Алишу силой.

Сознание Алиши стало туманиться…

Перед глазами появились радужные круги… Маленькие… Большие… Многие…

Внутри кругов развернулись четырёхстворчатые вертушки. Танцуя в воздухе, крестики-нолики закрутились, словно ветряные мельницы, и всё вокруг зазвенело:

— Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

Голова Алиши наполнилась звенящей пустотой, открывающей любые двери Вселенной, и её сознание начало слабеть, выпуская из затвора подсознание…

Скала вздрогнула, сбрасывая засовы, Пещера расступилась, и в расщелине открылась просторная палитра насыщенного влажно-синего.

В тот же миг сброшенная кожа Великой Наг Рады приподнялась волной ручья, расширилась в реку, раскрывая капюшон-устье, сделала рывок, раздвигая берега, и жадно хлынула через расщелину в Море.

У этого Моря были края, но не было: ни начала, ни конца. Круглое безконечное Море опоясывало Гору сверху так же, как ниже её опоясывали: Скала, Лес и Гладиолусы. Нависая над раскрытыми воротами Скалы, Море врастало в Небо, обнимая его вспененной шапкой высоких волн. А в центре Моря едва виднелась вершина Горы, плывущая сиреневым островом над волнительным телом синего Моря.

Уже полностью потеряв сознание, покачиваясь, Алиша сделала шаг вперёд, и морская волна заглотила влажным ртом: и Алишину реальность, и ту часть скалистого берега, где она только что находилась.

Глава 29. Море

 
Вода накрыла Алишу с головой, и тело начало безвольно подниматься под тонны водной массы.

Море наслаивалось снизу и давило вверх своей тяжестью.

Вода проникала в рот, в нос, наполняла Алишу через поры…

Алиша тонула: медленно поднималась ко дну.

Она вплывала в мокрый, плотный и вязкий сон, заворачивающий во влажный кокон, убаюкивающий едва ощутимыми мягкими рукавами глубоководного течения. Его колебания несли лёгкое спокойствие.

Тело Алиши поддалось власти морской стихии; но мысль о том, что она не успеет добраться к Дому и сделать шаг внутрь, удерживала краешек сознания на поверхности, заставляла не отключиться окончательно.

Сознание цеплялось за вершину Горы, а тело врастало в морское дно.

Алиша очень устала в пути. Ей так хотелось спать!

Спать…

Спать…

Спать…

Она так долго идёт. И она так давно не спала…

Спать…

Спать…

Спать…

Морское дно приняло Алишу в свою колыбель. Песок, намываясь со всех сторон, присыпал её одеялом… Спать… Спать… Спать…

А чуть поодаль, в сонной Школе Покоя и Забвения шёл первый урок для новоприбывших мальков.

Учителя покоились на взбитых перинах из водорослей, а мальки качались в тростниковых люльках-саванночках.

— Здравствуйте, новоприбывшие из ниоткуда и готовящиеся в никуда! — сонно бубнил Первый Учитель. — Ваше время конца покоя закончилось, и началось время покойного начала. Но как бы не беспокоило вас время, оно всё равно закончится спокойствием забвения.

— Пришло время забыть всё, что вы знали до этого, потому что это вам больше не понадобится, — монотонно тянул Второй Учитель. — Забытьё будет пребывать в вас всё время обучения в нашей Школе, которую вы тоже забудете. Но это ни о чём не говорит.

— В нашей Школе вообще не принято говорить о том, что не положено знать тем, кто всё равно по окончании Школы, если закончит её успешно, отправится в никуда и будет предан забвению, — продолжил из полудрёмы Третий Учитель.

— А тот, кто не сможет закончить Школу успешно, рискует опять попасть на первый урок новоприбывших, — поклёвывая носом, добавил Четвёртый Учитель. — Но самые отстающие могут застрять в нашей Школе навсегда и стать учителями, а если получат высокую степень отставания, станут преподавателями преподавателей.

— Впрочем, даже тот, кто закончит Школу успешно, всё равно вновь окажется в саванночке новоприбывших, но чуть позже отстающих, — насилу сдерживаясь, чтобы не уснуть, пояснил Директор.

Новоприбывшие ошалело глазели на учителей и ничего не понимали в теме урока.

— Новоприбывшие! Вы понимаете, о чём мы говорим?

— Да! — кричали мальки, понимая, что если они ответят иначе, сонный урок никогда не закончится.

— Вот и славненько. Поскольку вы уже всё понимаете, то мы можем отплывать ко сну, — облегчённо вздыхая объявил Директор, и учителя отправились в учительскую спальню на отсыпную.

После непродолжительной перемены, мальков собрали на второй урок, который готовил новоприбывших к спокойному восприятию действительности.

— Спокойное восприятие действительности поможет вашей действительности восприниматься спокойно, не нарушая покой покойной действительности, — начал Первый Учитель.

— Действительность восприимчива к покою только в спокойном состоянии, — продолжил Второй Учитель.

— Чем спокойнее будет ваше действие, тем легче вы будете воспринимать покойную действительность, — добавил Третий Учитель.

— Покой действия успокаивает покойную действительность, — резюмировал Четвёртый Учитель.

— Новоприбывшие! Вы понимаете, о чём мы говорим?

— Да! — кричали мальки, обеспокоенные ожиданием конца действия урока.

После первых двух уроков учителя усилили программу и перешли к учению забвения.

— Этот урок посвящён преданию забвению существования сути вещей существа, — зевая начал Первый Учитель.

— Существо существует, потому что существует суть вещей, — прикрывая слипающиеся глаза продолжил Второй Учитель. — Но суть вещей не существует без существа.

— Суть вещи понять невозможно, потому что для тех, кто поймёт суть вещи, вещь перестанет существовать, — добавил Третий Учитель. — А существование существа без вещи не несёт в себе сути. Когда существо несёт вещь, его существование вещественно.

— Мы не можем объяснить вам суть вещей существования существа, потому что забыли о его существовании, — резюмировал Четвёртый Учитель. — Но это не существенно.

— Новоприбывшие! Вы понимаете, о чём мы говорим?

— Да! — кричали мальки, понимая, что хотят скорее вырваться с урока и начать существовать.

Время между уроками было самым прекрасным временем, потому что именно в это время мальки могли изучать морскую жизнь, не отвлекаясь на учения учителей.

Четвёртый урок мало чем отличался от первого, второго и третьего. Темой урока было предание забвению неизбежности таинств.

— Таинство неизбежного на то и является таинством, потому что неизбежен момент, когда это таинство начинает забываться и тайно бежать, пытаясь улизнуть с урока, — сопели сонные учителя. — Новоприбывшие! Вы понимаете, о чём мы говорим?

— Да! — кричали мальки, расплываясь подальше от Школы.

После уроков Мальки разбились на небольшие стайки и отправились прочёсывать окрестности в поисках ответов на свои вопросы. А вопросов у мальков возникала уйма.

Плавая у дна, новоприбывшие увлечённо интересовались вопросами жизни.

— Новоприбывший, откуда ты прибыл? — спрашивал один малёк другого.

— Не знаю. Я просто появился.

— Откуда?

— Не знаю.

— И я оттуда же.

— А куда ты плывёшь?

— Не знаю. Я просто плыву.

— Куда?

— Туда!

— И я туда же.

— А почему ты плывёшь?

— Не знаю.

— И я тоже.

— А зачем ты живёшь?

— Не знаю.

— И я тоже.

— А почему ты живёшь?

— Не знаю.

— И я тоже.

А в это время в учительской спальне проходил сонный педсовет.

— Почему нам всё время хочется спать? — спрашивал Директор.

— Не знаем, — отвечали педагоги.

— И я тоже.

— И как долго ещё мы будем спать?

— Не знаем.

— И я тоже.

— И сможет ли нас хоть кто-нибудь разбудить?

— Не знаем.

— И я тоже.

— А зачем мы вообще живём?

— Не знаем.

— И я тоже.

— А почему мы живём?

— Не знаем.

— И я тоже.

— А зачем к нам прибывают новоприбывшие?

— Не знаем.

— И я тоже.

— И почему поток новоприбывших бесконечен?

— Не знаем.

— И я тоже.

— И будет ли всему этому конец?

— Не знаем.

— И я тоже.

— Повестка дня подошла к концу, — подвёл итог собрания Директор Школы Покоя и Забвения. — Можно переходить к сонным процедурам.

Сонная покойная жизнь Школы Покоя и Забвения спокойно текла у залежавшегося взрослого состава и пока ещё беспокойно протекала у новоприбывшего молодого.

И так продолжалось бы всегда, если бы в жизни Моря не произошли события, которые растормошили и разбудили все морские окрестности.

Глава 30. О Дно

 
В Море обнаружилось новоприбывшее Нечто.

Оно неподвижно и бездыханно лежало одно, заполняя почти всю верхушку морского дна своим телом небывалой величины.

Алиша спала, а сбежавшая с уроков любопытная стайка разноцветных Мальков из Школы Покоя и Забвения, окружив её тело, внимательно изучала новоприбывшего.

— Кто ты? — спрашивали Мальки. — Кто ты? Кто ты?

Алиша спала.

Не получив никакого ответа, Мальки принялись искать ответ самостоятельно.

— Оно не отвечает на наши вопросы. Значит, это Никто, — сделал вывод один из Мальков.

— Никто не существует, — тут же возразили другие Мальки. — Нам не рассказывали в Школе про Никто. Значит, это не Никто.

— Что ты? — продолжили Мальки расспрашивать странного новоприбывшего.

Алиша спала, и Мальки вновь не получили ответа.

— Оно не шевелится. Должно быть, это Ничто, — неуверенно предположил один из Мальков.

— Ничто не существует, — тут же возразили другие Мальки. — Нам не рассказывали в Школе про Ничто. Значит, это не Ничто.

— Если это: не Никто, и не Ничто, — задумался один из Мальков, — может быть, это Нечто?

— Точно! Это Нечто, — согласились остальные Мальки, расталкивая друг друга, чтобы поближе рассмотреть Нечто.

Алиша лежала тихо-тихо. И вода окутывала её тело тихо-тихо. Но суета маленьких рыбёшек взволновала морское течение. Вода качнулась, чуть приподняла Сарафан и обнажила голое тело Нечто-Алиши.

— Смотрите! Смотрите! Гольян! — пискнул самый крохотный Малёк и со всей мочи рванулся к Алише.

Взволнованная вода прибила любознательного Малька к Алишиной голове; он юркнул в самую гущу извивающихся тонюсеньких зарослей, которые буйно поднимались вверх над её лбом, и тут же запутался в Алишиных волосах плавниками.

— Ай-я-яй! — завопил Малёк и начал метаться внутри волос-водорослей, ещё сильнее запутываясь. — Ай-я-яй!

— Спасите! — закричали остальные мальки, бросаясь в разные стороны. — Помогите! Одного из нас поймало новоприбывшее Нечто-Гольян!

На крик подоспели разбуженные Рыбы покрупнее: няньки, воспитатели и учителя из Школы Покоя и Забвения.

Они отогнали подальше от опасных зарослей всю мелюзгу, и, не рискуя подплывать слишком близко, принялись рассматривать новоприбывшее Нечто издали.

В Море никогда раньше не прибывал Гольян. Тем более: такой огромный и такой голый.

— Какая странная гигантская Рыба! У неё нет чешуи. Это просто неприлично! — констатировала мудрая Лучепёрая, уважаемая в рыбьем народе в силу почтенного возраста и статуса классной дамы Школы Покоя и Забвения.

— Ха! Из головы этой новоприбывшей растут водоросли! — добавила молоденькая и кокетливая хохотушка Лопастепёрая, работающая в Школе Покоя и Забвения нянькой и, по причине своей молодости и постоянного общения с беспокойными новоприбывшими, ещё не утратившая озорства юности.

— Ай-я-яй! — продолжал орать из рыжих струн-водорослей запутавшийся Малёк.

Но его никто не слушал. Новоприбывшая Рыба-Гольян представлялась для глаз и ума гораздо интереснее, чем душераздирающие метания неразумного Малька, который уже провёл первый день в Школе Покоя и Забвения, но так и не научился спокойному восприятию действительности.

— Вы полагаете, что эта новоприбывшая уже умерла? — озадачилась вопросом Лучепёрая. Она хлопнула по воде плавниками и принялась рассуждать: — Обычно, вся поступающая в Море заморская икра быстро превращается в новоприбывших Мальков, которые сразу приходят в себя и заплывают в Школу Покоя и Забвения. Неужели она успела вылупиться из икры, но не успев добраться до Школы, умерла по дороге?

— Конечно, умерла! — подтвердила Лопастепёрая. — Она же совершенно не двигается!

— Но если она умерла здесь, то почему она здесь? — не унималась в рассуждениях Лучепёрая. — Все, кто умирает здесь, исчезают из этих вод так же, как и икра, которую мы откладываем.

— Разве она способна умереть? — донеслось из густой темноты ближайшего кораллового рифа.

— Неизвестно, — подпирая плавниками бока, присоединился к консилиуму посеребрённый старостью Пластиножаберный, занимавший пост директора Школы Покоя и Забвения. — Мы все когда-то были новоприбывшими мальками и учились в Школе Покоя и Забвения. Поэтому мы не знаем: рождалась ли она вообще. А даже если бы и знали, то уже давно забыли.

— Но откуда-то она здесь появилась? — продолжал задавать вопросы кто-то из кораллового рифа.

— Появилась, — призадумался Пластиножаберный, и тут же нашёлся с ответом: — А может, она всегда тут была! Может, она — часть дна?

— Я когда-то слышала, — припоминала Лучепёрая давнишние разговоры, подслушанные ещё в детстве, — есть такие Рыбы, которые вообще никогда не двигаются. Говорили, что жила в заморском мире Рыба, за сорок лет ни разу не пошевелившая даже плавником. Может она тоже была Гольян?

— Ты помнишь то, что слышала когда-то? — насторожился Пластиножаберный, почёсывая лоб плавником. — Как ты смогла стать учителем в нашей Школе? Нужно вынести на педсовет вопрос о твоей дисквалификации.

Между тем, Малёк, запутавшийся в волосах Алиши, испуганно притих. Перспектива: всю покойную жизнь, столь неизведанную и столь много обещавшую до того, как он попался в сети, пролежать в зарослях этого Гольяна, — взволновала его до жути.

— Ха! Это ужасно, — всплеснулась смехом Лопастепёрая. — Всю жизнь лежать на одном месте: не переворачиваться с боку на бок, не взбивать подушку и перинку! Наверняка, это невыносимо тяжело! Ха-ха-ха!

— Не тяжелее, чем смерть, — вздохнула Лучепёрая, которая уже давненько приготовилась к смерти, но смерть всё не шла и не шла к ней, оставляя за Лучепёрой труднопереносимое, но почётное звание Самой Старой Рыбы в местных водах.

— Тише, коллеги! Не надо так громко говорить при Мальках о смерти, — строго сказал Директор. — Если Мальки будут много знать, то скоро состарятся и быстро умрут. К тому же, мы и сами ничего не знаем о смерти. Позвольте напомнить вам первое правило забвения: мы забыли о том, что знали, и помним только то, что не знаем.

— Я помню правила забвения, но сейчас почему-то очень хочется вспомнить всё, — не сдержалась Лопастепёрая. — Может быть кто-нибудь помнит: что бывает после смерти?

— После смерти — ничего не бывает, — отрешённо произнесла Лучепёрая. — После смерти все исчезают в бездне.

— Но тогда выходит: и до смерти — ничего, и до рождения — ничего, — опять донеслось из темноты кораллового рифа. — Но откуда тогда, по-вашему, приходят Рыбы?

— Вся новоприбывшая Рыба приходит к нам из заморской икры! — приободрился Пластиножаберный, радуясь возможности продемонстрировать свои глубокие познания мироздания.

— Откуда появляется икра? — спросили из кораллового рифа.

— А икра — из Рыбы! — почти хором добавили Лучепёрая, знавшая это на собственном опыте, и Лопастепёрая, только готовившаяся приобрести этот опыт. — Вся Рыба нашего Моря выпускает икру, которая исчезает в неизвестном направлении.

— Значит, у всего есть начало? — звучало из воды в темноте кораллового рифа. — У икры — Рыба. У Рыбы — икра.

— Выходит, что так, — наморщил лоб Пластиножаберный.

А Лучепёрая с Лопастепёрой, не представляя возможным подвергать сомнению квалификацию Директора, тут же с ним согласились.

— Значит, смерти нет? — настаивали голоса из вод внутри кораллового рифа.

— Как же нет? Есть! — наперебой закричали представители педагогического совета. — Мы же видим, как Рыбы время от времени покидают нас навсегда. Мальки вырастают, заканчивают Школу Покоя и Забвения, и отправляются в неизвестном направлении. Их забирает смерть.

— Если всё из чего-то приходит, значит, ни смерти, ни рождения нет, но есть перерождение, которое приходит через смерть, — размеренно звучало из кораллового рифа. — Все умирают, сбрасывая тело, чтобы родиться снова в новом теле.

— Получается, что смерть делает круг рождений бесконечным? — переспросил Пластиножаберный, уже начиная немного понимать суть смерти.

— Бесконечность делает круг смерти и рождений бесконечным, — уточнили голоса из кораллового рифа, — но лишь до тех пор, когда появится Рыба-Гольян, которая станет настолько голая, что не будет нести ни капли эгоизма: ни на себе, ни в себе. Тогда эта Рыба-Гольян сможет возродиться, изменив тело, не сбрасывая тело; и жизнь восстановит безконечность. Тогда и все Рыбы, если постараются и будут прилежно учиться, смогут последовать её примеру.

— Но кто научит всю Рыбу безконечной жизни? — заинтересованно расспрашивали рыбные педагоги. — В нашей Школе Покоя и Забвения мы умеем учить только покою и забвению! Неужели в Море появится ещё одна школа?

Вода вокруг кораллового рифа всколыхнулась, и оттуда прозвучало:

— Рыба-Гольян научится сама и подаст пример, а вы на её примере будете учиться сами и учить каждую Рыбу, поступающую в Морскую Академию.

— Получается, что наша Школа получит статус Академии? — обрадовался Директор, который даже в самых смелых мечтах не мог представить себя академиком.

— Да, — ответили из кораллового рифа. — После того, как вся Гора получит статус Живой Школы, Школа Покоя и Забвения перестанет существовать, а вместо неё появится Морская Академия.

— И когда же это случится? — в счастливом нетерпении захлопали плавниками представители педсовета.

— Совсем скоро, — сообщили из кораллового рифа. — Ведь оголённый Гольян уже сейчас находится в здешних водах.

Глава 31. За к Он

 
Волосы, в которых запутался Малёк, под напором течения сбились в комок, освободили лоб Алиши, и открыли алеющее пятно над её переносицей.

— Ой! — в испуге отскочила в сторону Лопастепёрая. — Что это?!

— Сейчас разберёмся, — ответил Пластиножаберный, демонстративно натягивая на лицо вуаль спокойствия и безмятежности.

С первых мгновений обнаружения голого, бездыханного новоприбывшего, Пластиножаберный медленно и уверенно терял силу покоя, но был вынужден скрывать это, чтобы не лишиться высокого положения в морской иерархии.

Пластиножаберный, будучи Директором Школы Покоя и Забвения, нёс ответственность за всех прибывших в Море; и разобраться в непредвиденной ситуации ему велели: закон, устав, предписания и должностная инструкция.

Кто утвердил закон, принял устав и написал предписания, уже никто не помнил. Но нарушителю грозил морской узел, развязать который было возможно лишь за гранью.

Впрочем, большие и малые узлы в Море вязались постоянно, а развязке не было конца и края…

Директор подплыл чуть ближе к Гольяну, чтобы рассмотреть странное и страшное пятно, и принялся деловито рассуждать:

— По всей видимости, этого новоприбывшего укусили. Но кто мог укусить такую большую Рыбину? Ведь она превосходит в размерах всех нас вместе взятых!

На этих словах морские обитатели испуганно поджали хвосты, сбились в тесную стайку позади Директора, и замерли в ожидании чего-то непостижимо ужасного.

Все педагоги подумали об одном и том же, и лишь старуха Лучепёрая решилась произнести это вслух.

— Может, новоприбывшего укусил Дракон? — озвучила Лучепёрая, и тут же наткнулась на жёсткое сопротивление со стороны Директора.

— Зачем зря наговаривать на Дракона?! — резко осадил Лучепёрую Пластиножаберный. — Дракон не был замечен в агрессии к жителям Моря! Разве мы помним, чтобы Дракон хоть раз кого-то укусил? Дракон волнует Море, но не кусает: ни нас, ни новоприбывших!

Лучепёрая поняла свой промах. Она прикрыла плавниками лицо и, едва шевеля губами, взмолила:

— Простите, господин Директор…

Директору было не до прощения.

Он глянул на Лучепёрую свысока, его лицо приняло строгую заострённую форму, а голос стал острым, как битое стекло:

— Коллега! Наговаривая на Дракона, Вы переходите все установленные в Море границы! А переходя границы, завязываете морской узел! Вы забыли первый параграф морского закона: никогда не произносить имени Дракона всуе! Вы забыли второй параграф закона: есть только покой и забвение! Вы забыли третий параграф закона: нет ничего, чего нет! Вы забыли главное предписание в писании о морских узлах! Вы забыли, что морские узлы вяжутся очень легко, но развязать морской узел невозможно! Никому в Море ещё не удавалось развязать морской узел! Вы забыли, что завязывая морской узел, вы связываете не только себя, но и всех, кто связан с вами! Вы забыли главный пункт устного устава: не открывать уста без надобности! Морской устав гласит о том, что мы без устали должны держать уста в состоянии усталости! А любая гласность приоткрывает уста для морского узла! И если мы будем озвучивать всё, что думаем, нам завяжут рты морским узлом! И тогда закон, устав и предписания, которые вы забыли, будут всегда стоять перед глазами морским узлом, закрывая глаза, и глаз превратится в ухо, а ухо оглохнет!

— Согласна с Вами, господин Директор, я забыла устав, закон и предписания, — подчинилась Лучепёрая. — С Вами невозможно не согласиться. Тем более, что согласие с вышестоящим по ранговой лестнице предписано уставом и отражено в параграфах закона.

И все остальные члены педагогического коллектива тут же прикрыли глаза и присели в реверансе:

— Господин Директор! Мы соглашаемся с Вами и чтим морской закон, устав и предписания! Мы подчиняемся Вашему руководству, морскому закону, уставу и предписаниям с превеликим удовольствием, почтением и преклонением! Мы соглашаемся и подчиняемся покойно и самозабвенно! Мы никогда не произносили и не произнесём имени Дракона всуе!

На этом прения могли бы стихнуть, а курс предположений сменить градус; но Лучепёрая опять преступила границы закона, пренебрегла субординацией и продолжила настаивать на поисках виновного.

Она убрала плавники от лица, приподняла глаза и испуганно прошептала:

— Но, если новоприбывшего укусил не Дракон, тогда кто?

— Вот это — всерьёз странно и очень страшно, — шёпотом ответил Пластиножаберный, чем привёл всех педагогов в ещё большее беспокойство, ведь на этот раз Директор не возмутился беззаконным поведением Лучепёрой, а согласился с ней.

В действительности, Директор был обеспокоен происшествием с голым новоприбывшим гораздо сильнее, чем неподобающим поведением подчинённых, которые теперь на каждом слове нарушали закон, устав и предписания.

Нынешняя ситуация: не была прописана ни в одном из пунктов устава, и не была предусмотрена ни в одном параграфе закона, хранившего покой и забвение Моря.

И тут Пластиножаберный, который был олицетворением покоя и хранителем закона, собственными устами нарушил закон, устав и предписания, озвучив самое беспокойное:

— Неужели в Море появился кто-то: ещё крупнее и ужаснее Дракона?!

Тишина, в которую погрузилось Море после этих слов Директора, не имела никакого отношения ни к покою, ни к забвению. Эта тишина несла в себе немой ужас, отпечатанный на лицах всех присутствующих рыб, рыбок и рыбёшек. И эта тишина выбивала из фундамента Школы Покоя и Забвения краеугольный камень, на котором держался закон и всё покойное существование забвенной морской обители.

Глава 32. За Раз А

 
Забытый няньками и педагогами Малёк, запутавшийся в Алишиных волосах, перестал барахтаться, расслабился и сладко уснул, приютившись на темечке Гольяна.

А меж тем, у новоприбывшего, по всем видимым признакам, началась агония: Гольян загорелся огнём.

Пятно на лбу Алиши обозначилось ярче. Оно зажглось алым сильнее, стало гораздо крупнее, расширилось к вискам, захватило лоб на всю высоту: от переносицы — до линии волос, и устремилось к макушке.

Вода над Алишиной головой забурлила и вспенилась.

Вначале пенное облако сформировалось в плотный круг, затем вытянулось в эллипс, внутри которого пена растворилась в середине и сгустилась по краям, принимая форму ноля. А после, пенный нолик начал расширяться вокруг Алиши, плавно раскачиваясь, словно баюкал её в белой овальной колыбельке.

Всё произошло столь быстро, что Директор, находившийся вблизи новоприбывшего Гольяна, не успел опомниться, как пенный ноль достиг кончика его носа.

То, что находится на носу, мало кто видит. Пластиножаберный не был исключением. Но плававшая чуть поодаль Лопастепёрая сумела рассмотреть нулевую проблему, в которую уткнулся носом Директор.

Ей бы промолчать, как гласит устав, но Лопастепёрая была: вопреки молодости — самой заботливой нянькой в Школе, а в соответствии с молодостью — самой несдержанной и впечатлительной.

Лопастепёрая отчаянно замахала плавниками, пытаясь привлечь к себе внимание Пластиножаберного:

— Осторожно, господин Директор! Не приближайтесь к новоприбывшему так близко! Вдруг, это заразно?!

Окрик няньки окатил Директора ледяной волной. Пластиножаберный съёжился, по его животу пробежала лёгкая дрожь, а спинной плавник и хвост вздыбились.

— А! — что есть мочи закричал Директор, отпрыгнул от Алиши-Гольяна, и рванул в самую гущу рыбьей стаи — под защитный слой окружения коллег.

Новоприбывшему Гольяну действительно удалось вывести Директора из состояния покоя, и это не на шутку его беспокоило, потому что из состояния покоя Пластиножаберный не выходил ни разу со времён своего прибытия в Море.

Унеся заморенное Морем тело подальше от заразного объекта, Пластиножаберный спрятался за спинами нянек и осторожно оглянулся.

Когда Директор убедился, что отплыл на достаточное расстояние и теперь находится в безопасности, он расслабился, обмяк и повёл себя так странно, будто в тот момент, когда ноль коснулся директорского носа, его подменили.

Директор всей сутью своего существа превращался в беспомощного Малька.

— Коллеги, мне не здоровится, — забыв о статусе и теряя авторитет, заплакал Директор. — Кажется, я подцепил заразу. Этот укушенный Гольян странно действует на мою душевную организацию. Я больше не чувствую себя Директором… Я не хочу быть Директором! Я хочу Домой: к Папе и Маме…

Школьная иерархия рушилась на глазах, и обнуляющийся Пластиножаберный лишался директорского кресла, покоя и забвения окончательно.

Расчувствовавшаяся Лопастепёрая погладила всхлипывающего Пластиножаберного по голове, и тут же расплакалась сама.

— Надо срочно выяснить: кто укусил новоприбывшего, — сквозь слёзы обратилась она к коллегам, — тогда будет шанс найти лекарство от заразы или способы защиты и предохранения! Мы уже не сможем помочь новоприбывшему Гольяну! Но мы должны найти способ помочь себе!

Меж тем, бывший Директор, словно копируя Гольяна, залёг на дно вверх брюшком, закрыл глаза и погрузился в себя. Его дыхание стало таким тихим и медленным, что внешне Пластиножаберный теперь выглядел совершенно недвижимым и бездыханным, а над его головой начало проявляться маленькое пенное облачко в форме ноля.

— Посмотрите, во что превратился наш Директор! — продолжала заливаться слезами Лопастепёрая. — Зараза обнуляет его директорскую сущность и весь смысл существования Школы Покоя и Забвения! — И тут Лопастепёрая неожиданно сменила тон и запричитала: — А! Я хочу Домой: к Папе и Маме!..

И другие няньки, тряся плавниками и хвостиками, поддержали Лопастепёрую на все плачущие голоса:

— Нужно немедленно остановить распространение заразы! Иначе мы все будем так же бездыханно и неподвижно валяться на морском дне! А… Мы хотим Домой: к Папе и Маме…

— Мы обязаны наказать виновного! — влились в общий хор плача старшие преподаватели. — Но кого мы можем наказать, если не знаем, кто виноват? И как мы сможем наказать, если у нас теперь нет Директора! А… Мы хотим Домой: к Папе и Маме…

Зараза и действительно оказалась заразной.

Беспомощный плач охватил весь коллектив Школы Покоя и Забвения, и слёзы полились как вода из решета.

— А, — раз за разом рыдали жители Моря.

«А». Лишь «А» звучало со всех сторон.

Только двое молчали: бывший Директор неподвижно лежал в центре, а Лучепёрая сидела в сторонке, делая вид, что утирает бесслёзные глаза кончиком грудного плавника.

Старуха Лучепёрая давно разучилась плакать. Она так долго жила в Море, что Море успело вытянуть из её сути всю влагу. И теперь Лучепёрая скорее походила на солёную вяленую Рыбу: сморщенную и пересушенную.

Она смотрела на новоприбывшего Гольяна, окружённого облаком нуля, на обнулившегося Директора, окружённого заразившимися коллегами, и хотела быть на их месте: неподвижно и бездыханно лежать кверху брюшком на морском дне, погружаясь в себя и обнуляя морские узлы своего никчёмного существования в Школе Покоя и Забвения.

- А! — приоткрыла рот Лучепёрая, её глаза налились влагой, и она заплакала: — Я хочу Домой: к Папе и Маме…

Когда первые крупные слёзы потекли по лицу, Лучепёрая поймала себя на мысли, что зараза уже действует и на неё.

Старухе стало страшно.

Она с незапамятных времён мечтала о смерти, но теперь, когда смерть встала перед носом, а мечта начала обретать черты реальности, Лучепёрая принялась хвататься за жизнь: отчаянно отодвигать черту, чтобы не лишиться мечты, державшей жизнь на волоске, привязанном к Морю.

Пытаясь сопротивляться заразе, Лучепёрая взяла себя в руки и произнесла то, что с самого начала обнаружения странного новоприбывшего хотели озвучить все члены педсовета, но боялись; и Лучепёрая боялась, однако начавшая действовать зараза оказалась страшнее.

— Может, спросить Дракона? — собравшись с силами, тихо всхлипнула Лучепёрая. — Дракон знает всё.

— Да где же мы найдём Дракона? — беспомощно заголосили педагоги и няньки. — Дракон никому не отчитывается о том, где летает!

— Нужно призвать Дракона! — отчаянно выкрикнула Лучепёрая.

Это было: и великой наглостью, и великим открытием, и великим решением. Потому что от такой наглости Лучепёрой, у Рыб открылись рты, а слёзное решето пересохло.

Лучепёрая решительно сложила в замочек грудные плавники, приняла склонённую позу, опустила голову, а потом замахала хвостовым и спинным плавниками, поднимая внутри Моря волну:

— Дракон! Приди к нам!

И все сотрудники Школы Покоя и Забвения незамедлительно сделали то же самое.

— Дракон! Приди к нам! Дракон, приди к нам! Дракон, приди к нам! — нагоняя цунами, понеслось кругами по всему Морю. — Мы хотим — Домой! К Папе и Маме!

Глава 33. Д Ра к Он

 
История Дракона была самой загадочной историей Моря. Но сам Дракон был куда загадочнее, чем его история.

Дракон был тайной, и тайна Дракона была окутана тайной.

Дракон был: и везде, и нигде. О нём знали все старожилы, но никто его не видел.

Дракон был: и всем, и ничем. Всё существование Моря держалось на Драконе, но от Дракона ничего не зависело.

Дракон был единственным обитателем Моря, который никогда не учился в Школе Покоя и Забвения. Он летал по Морю ещё до того, как здесь появились первые прибывшие, которые и наладили покойный и забвенный уклад жизни, а после вывели учение и организовали Школу.

Шло время. Морская жизнь текла: из сосуда в сосуд; старейшины старились; одни новоприбывшие сменялись другими; Школа Покоя и Забвения прирастала новыми учителями и учениками; но лишь Дракон оставался неизменным.

Своим невидимым присутствием в Море Дракон одновременно наводил страх, как всё невидимое, и успокаивал, как всё покойное. Ведь, если в Море уже есть свой источник страха, то в него не сможет проникнуть чужой. А потусторонний страх, как известно, всегда страшнее своего: домашнего и почти прирученного.

Постепенно к Дракону привыкли.

И некоторые жители морской обители даже начали тайно взывать к нему за советом по самым неразрешимым вопросам.

Контактёры ждали от Дракона ответов. Но вместо ответов Дракон давал подсказки в форме вопросов, на которые не знал точного ответа даже сам Директор Школы Покоя и Забвения. И потому мудрость Дракона считалась в Море неоспоримой, а его превосходство — непревзойдённым.

Никто в Море не знал, как найти Дракона. Его призывали, и он иногда отзывался на зов.

Как это происходило?

Неприступный и недоступный, как всё таинственное, Дракон держал длинную дистанцию, вступая в контакт отнюдь не с каждым взывающим.

Чтобы достичь внимания Дракона, морским обитателям приходилось прилагать немало усилий: прятаться в уединённое укрытие, плотнее укутываясь в саванночку; отказываться от морских удовольствий, истязая плоть и изнуряя разум; и молча взывать к Дракону, пребывая в неподвижном состоянии море времени.

Лишь после этого у морского аскета появлялся слабенький шанс на контакт. Впрочем, Дракон давал равные мизерные шансы любому: и морской молодёжи, и среднему контингенту, и самым пожилым: педсовету Школы Покоя и Забвения, включая Директора.

Но если приложенные усилия засчитывались, и заветный контакт с Драконом случался, то осчастливленному бедняжке требовалось приложить ещё больше усилий, чтобы спрятать свою удачу от остальных жителей Моря. Ведь, нет ничего более трудновыполнимого, чем сохранить страшную тайну, которая постоянно пытается слететь с кончика языка, чтобы завязать на шее очередной морской узел.

У каждой Рыбы есть список вещей, понятий и ситуаций, о которых лучше не говорить.

Дракон был первым в списке.

Рассказывать о контакте с Драконом было опасно.

Когда таинственный Дракон выходил на связь, то всегда говорил разными голосами или несколькими одновременно. Так что ни у одного контактёра не было стопроцентной гарантии, что он вступил в контакт именно с Драконом, а не со странными голосами в своей голове. И потому, каждый, кто хоть раз слышал голоса Дракона, помалкивал об этом: втайне гордясь личной исключительностью и скрывая персональную связь с Драконом от других, чтобы не прослыть на всё Море сумасшедшим, слабоумным или шизофреником.

Несмотря на всю таинственность, информация о контактах иногда проскальзывала на поверхность новостной полосы, плавающей в морских частотах, но тут же сталкивалась с отторжением в покойной и забвенной среде морской обители. Самые заморенные скептики считали, что рассказы о контактах — сказочный вымысел, или того хуже: попытка ввести Море в ересь заблуждения. Среди уморенных ходили предположения, что «контакт с Драконом» — не что иное, как порождение иллюзий, галлюцинаций и ложной памяти снов. А у всех остальных морских, и без «сказочных контактов» было предостаточно снов.

Так и повелось, что с каждым новым контактом тайна ширилась, но оттого не переставала оставаться тайной.

Как правило, всякое взывание контактёра к Дракону начиналось с вопросов, но заканчивалось просьбами.

На любую просьбу Дракон отвечал молчанием, исчезая с радаров. Затем по Морю прокатывалась волна, и вскоре желание просителя исполнялось.

Информация об исполненных просьбах выходила наружу ещё быстрее, чем новость о контакте, и распространялась со скоростью движения воды, погружая Море в сладкие грёзы со вкусом горечи разочарований. Ведь, каждый житель Моря имел сокровенные желания: мизерные, маленькие, средние и большие, — с которыми тайно обращался к Дракону; и даже скептики, не верящие в контакт, не оставались в стороне.

Море волновалось просьбами, звучавшими из-под каждой саванночки, а волны исполненных желаний наполняли Море ещё большим покоем и забвением.

Происходило это по единому сценарию морского узла, прописанному неизвестным доисторическим контактёром, который совершил первое таинство взывания к Дракону и завязал первый морской узел.

С тех незапамятных времён все тайные просители действовали под копирку.

Вначале они просили перины помягче, а подушки — побольше. И рядом оказывалась верёвочка для морского узла.

Затем они просили саванночки побогаче. И верёвочка начинала скручиваться в петельку.

После они просили места для саванночек: поуютнее и попросторнее. И петелька морского узла набрасывалась на шею.

Потом они просили, чтобы их персональные перины, подушки, саванночки и места были лучше, чем у других. И морской узел затягивался на шее.

И когда они получали желаемое, их настигало беспокойство, порождающее новое желание: удержать и преумножить нажитое непосильным трудом вопрошаемых к Дракону желаний.

И чем больше они получали и имели, тем сильнее в них разрастался страх потери, и тем больше морских узлов оказывалось на шее.

И тогда они ещё усерднее начинали взывать к Дракону с просьбой: сохранить то, что имеют.

И чем неистовее они взывали, тем сильнее боялись потерять, и сильнее обрастали морскими узлами.

И когда страх потери угнетал всё их существование, когда страх наваливался сверху горой тины, засасывая в ил, а морские узлы связывали рыбье тело с головы до ног, тогда, уже окончательно уставшие от страха и узлов, они просили у Дракона только покоя и забвения.

И Дракон молча отправлял по Морю забвенную волну покоя, выполняя их последнее желание.

Глава 34. У Зело к

 
Сценарий работал как часы: морские узлы вязались крепко, и в Море было стабильно покойно и забвенно.

Но сейчас по Морю взывающим воплем катилось круглое цунами волнения и беспокойства:

— Дракон! Приди к нам!

Круговая волна, отделившаяся от молящей рыбьей стайки, пронеслась по Морю, расширяясь в диаметре, и вернулась к источнику волнения, сжавшись в точку ноля.

Окатив всех участников молебна пенным ноликом, волна получила новую порцию призыва:

— Дракон! Приди к нам!

Набравшись силы, волна оттолкнулась от источника, сделала второй круг, чуть шире прежнего, и опять, возвращаясь к источнику, ноль свернулся в точку.

— Дракон! Приди к нам! — с ещё большей силой оттолкнулась волна, сделала третий, самый широкий круг и, свернувшись, обрушилась точкой ноля на коралловый риф, рядом с которым лежало тело заразного новоприбывшего Гольяна.

Под ударом волны коралловый риф вспенился, качнулся колоколом и зазвенел голосами.

— Я уже давно здесь, — хором сказал Scleropages Formosus.

Сверкнув чешуёй на трёх спинках и трёх головах (красного, золотого и фиолетового цвета), Дракон выплыл из темноты кораллового рифа, расправил хвостовые плавники и, медленно покачиваясь на волне, направился к Алише.

Жители морской обители, узрев тройное сияние Дракона, обомлели от неожиданности.

Раньше Дракон никому не показывался.

И сейчас, когда трёхголовая «тайна» предстала перед Рыбами во всём своём великолепии, они пали брюшком ко дну, склонили головы в благоговейном почтении, сложили плавники на груди и зашептали:

— Чудо… Чудо… Чудо-расчудесное! Дракон явил нам свой лик!

«Чудо-расчудесное» — тройной Scleropages Formosus, не обращая внимания на преклонённых, приблизился к Алише, проплыл вокруг неё три раза, с каждым заплывом сокращая диаметр, и тщательно рассмотрел новоприбывшего.

Дракон был доволен. Гольян оказался совершенно наг.

Эта Рыба не была связана ни одним морским узлом. И даже Малёк — вовсе не запутался в волосах, а примагнитился своим любопытством к обнажённой голове, которую посчитал наиболее интересной для себя частью тела новоприбывшего Гольяна.

Любопытство Малька ничем не отличалось от любознательности. Ведь любая пытка Рыбы — это испытание, которое нужно пройти по дороге любви и знаний. И Малёк, прошедший короткое суровое испытание в волосах Алиши, теперь спал на её темечке, познавая любовь Гольяна, и видел то, что пока не видели другие Рыбы.

Убедившись в отсутствии морских узлов на телах этой примагниченной друг к другу пары, Дракон развернулся к трепещущей стайке, и вновь заговорил.

— Вы хотели знать: заразна ли эта новоприбывшая? — спросил Дракон одновременно тремя головами и, не дожидаясь ответа Рыб, дал им ответ: — Заразна!

Но Рыбы, которые ещё недавно взывали к Дракону, чтобы узнать о заразе, уже не интересовались ничем, кроме самого Дракона, который вступил с ними в контакт.

Было ли это реальностью или массовым помешательством со слуховой и зрительной галлюцинацией, возникшей на почве нервного перенапряжения? Рыбы щипали себя за нос и протирали глаза…

А Дракон не исчезал, и продолжал говорить.

— У этой заразы есть две точки, из которой вам придётся выбрать одну, — произнесла Аравана Красная.

— С точки зрения Школы Покоя и Забвения — эта зараза опасна и разрушительна, — пояснила Аравана Золотая.

— А с точки зрения Морской Академии — это заразительное счастье обнуления перед началом, — добавила Аравана Фиолетовая.

После этого тройной Scleropages Formosus подплыл поближе к голове укушенного Гольяна.

— Вы хотели знать: кто укусил новоприбывшего? — опять хором обратился Дракон к призвавшим.

Рыбы уже ничего не хотели знать об укусах, и ничего не хотели лицезреть, кроме трёхголового чуда.

«Если даже невидимый Дракон обладал волшебной силой исполнять все желания, то на какое волшебство способен Дракон видимый?» — думали они, пытаясь понять: чего бы эдакого попросить у Дракона.

А Дракон продолжал говорить.

— Это — не укус, — произнесла Аравана Красная, останавливаясь у лба Алиши.

— Это — метка, — добавила присоединившаяся к сестре Аравана Золотая.

— Поцелуй Будущего, — уточнила, встав между сёстрами, Аравана Фиолетовая.

— Мы уже видели такую метку, — вновь хором сказал Дракон. — В тот раз она пролетела так быстро, что стакан Моря накренился. Странно, что сейчас она столь неподвижна… Впрочем, почему странно? То, что сейчас происходит внутри неё, так стремительно движется, чтобы двигаться внешне — нет необходимости.

Алиша сделала выдох, пузырёк воды оторвался от её губ и поплыл по Морю.

Рыбы тут же вспомнили: о своих страхах; об укушенном новоприбывшем; о заразе, имеющей разрушительную силу. Они испуганно повскакивали с мест и кинулись в разные стороны. Только бездыханный бывший Директор продолжал лежать кверху брюшком, а старуха Лучепёрая — сидеть в коленопреклонённой позе, поскольку не осилила приподнять своё одряхлевшее тело, хотя уже тайно мечтала лечь кверху брюшком.

Со всех сторон послышались молящие крики с просьбами.

Кто-то просил Дракона о спасении, кто-то просил об избавлении от заразы, кто-то просил о покое и забвении. И никто не просил: ни о счастье, ни о любви, ни о жизни…

Лишь заразившиеся Пластиножаберный и Лучепёрая, в которых зараза уже включилась в работу, молча размышляли о том, о чём другие забывали просить.

— Тише! Тише! — остановил рыбную стаю Дракон.

— Не мешайте, — сказал Дракон головой Араваны Красной.

— Это дитя спит, — произнёс Дракон головой Араваны Золотой.

— Готовясь к возрождению, — добавил Дракон головой Араваны Фиолетовой.

После Дракон всерьёз обратил взор на жителей морской обители.

Он медленно поплыл вокруг рыбьей стайки. Останавливал пристальный взгляд на каждой Рыбе, рассматривая и пересчитывая морские узлы на шее; вглядывался в глаза и кивал: то ли здороваясь, то ли прощаясь.

Рыбы, не выдерживая взгляд Дракона, пытались отвернуться, опустить глаза, и даже закрыться плавниками; но их сила воли была куда меньше силы взгляда Дракона.

И когда Дракон встретился взглядом со всеми, и даже с закрытыми веками Пластиножаберного и полуприкрытыми глазами Лучепёрой, Scleropages Formosus хором произнёс:

— Дракон больше не придёт на зов Школы Покоя и Забвения, и не выполнит просьбы: ни учеников, ни педагогов. Пришла пора формировать Морскую Академию, а вам — становиться Гольяном, чтобы возродиться.

Пока Дракон говорил, все Рыбы: от педагогов до малышей-новоприбывших, начали укладываться на морское дно вверх брюшком, закрывать глаза и погружаться в себя.

Их дыхание становилось тихим и медленным, узелки на шее ослаблялись, верёвочки развязывались и исчезали, а над головами Рыб появлялось маленькое пенное облачко в форме ноля.

И когда нолик появился над темечком самой запоздавшей Рыбы, Дракон вновь заговорил.

— Теперь Д-Ра-к-Он свободен от морских узлов, и может вернуться Домой, чтобы исполнить единственное триединое желание первого Гольяна, попросившей: любовь, жизнь и счастье — для всех, — сказали три сверкающие чешуёй рыбки: красного, золотого и фиолетового цвета, взмахнули плавниками и спрятались на груди Алиши под тканью Сарафана.

Глава 35. С Он

 
Алиша слышала разговоры, но они, вместе с движением воды, пробегали мимо, не останавливаясь: ни у головы, ни у мысли, которая всё ещё держалась за верхушку Горы.

Алиша спала.

И в это время Алише снился Он.

И видит она Его в Доме.

И ждёт Он её Дома.

И видит она Дом.

И Дом необъятен в размерах, и внутри — безразмерен, а снаружи — из трёх этажей. И первый этаж круглый — ни одного угла! А второй этаж — перпендикуляр: две прямые в месте их пересечения. И третий этаж — близнец второго.

А сверху над Домом — безконечный сиреневый Океан Неба. И Солнце — над Домом. И луч его — шпиль, венчающий крышу. И музыка льётся по этому лучу из Неба — в Дом — и обратно.

И ширится звук музыки далеко за пределы Дома. Разливается музыка по всей Земле. И заполняет музыка Вселенную до самых дальних её уголков.

И расстилает музыка дорогу.

И идёт Алиша по этой дороге: и по Земле, и по Небу, и по всей Вселенной…

И идёт Алиша.

Идёт.

Идёт.

И идёт Алиша к Дому. Потому как вышла она из дома, чтобы впустить того, кого любит, в свой мир. А чтобы самой в его мир попасть, ей надо вернуться в Дом: туда, где Он.

И идёт Алиша, идёт.

И так долго идёт, что уже и дорогу потеряла и бредёт наугад, путаясь и петляя. И так долго идёт, что уже и сомнения её настигают: а правильный ли путь она выбрала?

И идёт Алиша, идёт…

И так долго идёт, что уже и страх к пяткам подступает. К тому ли она идёт? Ждут ли её там?

И идёт Алиша, идёт…

А сил всё меньше, а страхов и сомнений всё больше.

И идёт Алиша, идёт…

И смертельная усталость её одолевает. И сон с ног валит.

И вот Алиша лежит на кровати. В белом. И застелена кровать белым, и платье на Алише белое, и укрыта она белым покрывалом. И сама Алиша белая.

И видит она, что кровать её упирается в ногах точно в такую же кровать. И там, на второй кровати, так же, ногами к Алише, лежит старушка-Алиша: сухонькая-сухонькая, маленькая. И все полагают, что она умерла: и тризну по ней уже справили, и забыть уже о ней успели. И Алиша полагает, что старушка-Алиша мёртвая.

И смотрит Алиша на старушку-Алишу внимательно, не отрываясь, и видит: рука старушки шевельнулась и поправила покрывало, а потом старушка и вовсе на бочок повернулась, колени к животу поджала, а руки на груди скрестила.

И понимает Алиша, что старушка вовсе и не мертва, а спит. Но так долго спит, что все вокруг её уже давно умершей считают. И проснулась бы старушка-Алиша, да сил у неё уже нет!

Кинулась Алиша накормить старушку-Алишу! Ищет: чем накормить? И схватила бутылочку с молоком Слова. И понимает, что не старушка это, а старенькая-старенькая душа её. Самая старая душа во всём мире. Самая большая душа, сжалась в самую маленькую, чтобы в мир войти. Маленькая! В этот мир возвращается! Рождается! Но ещё не совсем родилась. Только готовится к рождению.

И лежит она — Душа-Алиша — в позе младенца.

И уже изнутри наполняется жизнью.

И осталось только сделать первый глоток воздуха!..

Но понимает Алиша, что не сможет найти воздух сама… Не сможет без тех двоих…

***

— Мне нужна моя икра, — пошевелила губами Алиша, сделала выдох, и провалилась в сон еще глубже…

***

Она оказалась в просторном квадрате кухни-столовой в доме, который её отец построил для своей семьи.

Там было пусто, глухо и пасмурно.

Солнечный свет не проникал в дом, а за столом, отвернувшись друг от друга, сидели двое: мать и отец. Они не дышали, потому что в доме не было: ни жизни, ни воздуха.

— Я здесь! — закричала им Алиша. — Я не смогу родиться, пока вы смотрите в разные стороны!

Она металась по дому: из комнаты в комнату! Она пыталась распахнуть окна, чтобы впустить свет и воздух! Она трясла этих двоих, пытаясь разбудить!

Но окна были наглухо закрыты, а мать и отец продолжали спать так глубоко, что не видели и не слышали Алишу.

И тогда Алиша села на пол, в центре самой большой комнаты, закрыла глаза и запела:

— Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм… Д… Оооооооо… Мммм…

И собрала она всю себя, все свои тела: от самого маленького до самого великого. Собрала всю свою силу: от самой маленькой до самой великой! И завернула всю себя в один комочек, в один камешек, в одну точку!

И призвала Алиша своего Любимого:

— Помоги мне!

И Он услышал.

И закрутилась точка колечком-скалой быстро-быстро! Так быстро, что уже и очертания размылись и начали сливаться в вихреобразные световые струи.

И расправило колечко в стороны четыре руки, и загнуло каждую руку вправо, и завертелось вертушкой, и рассыпалось на миллионы таких же четырёхруких вертушек, вспыхнувших светом. И встали вертушки ярким столбом в самом центре дома. И расширился столб света вихрем на ширину дома и вокруг дома, и поднялся он высоко над домом, и спустился он глубоко под домом…

И брызнул из столба-вихря свет, и пролился свет дождём, орошая дом, словно клумбу! И слетелись ангелы над домом! И укрыли ангелы своими крылами крышу дома. И запели ангелы… И полилась: по дому и над домом, и по всей округе — их музыка…

И солнце хлынуло в окна! И ветер рванул створки, распахивая окна! И воздух наполнил дом!

И жизнь потекла по дому.

И двое повернулись друг к другу, и улыбнулись:

— Здравствуй! Я люблю тебя.

***

— Готова! — промолвил хором Дракон, выглядывая из-за пазухи Алишиного Сарафана. — На воздух её! На воздух!

Глава 36. О Берег

 
В сон начала пробиваться сила — могучая и колючая. Она чуть царапнула ноги Алиши, поддела её тело с обеих сторон, аккуратно вытянула из перины донного ила, и укутала в плотную пелёнку воды. Затем колючая сила проникла под Алишину спину, едва покалывая её в три продольных ряда вдоль позвоночника и по бокам так, словно Алиша оказалась на матрасе, прошитом мелкими зубцами-гвоздиками, и понесла на себе к берегу.

Толща воды расступилась под напором, и вскоре Алиша оказалась на поверхности.

Сквозь веки ещё залепленных сном глаз, внутрь ворвался свет. Ослепительный свет солнечных волн!

— Проснись, Алиша! — забились хвостами спрятавшиеся на её груди три рыбки Д-Ра-к-Он. — Пора, Алиша!

Она открыла глаза и схватилась губами за воздух, жадно втягивая его в себя: ещё, ещё и ещё!

Волны солнечного сияния смешивались внутри Алиши с волнами воздуха, и в её теле начинала пульсировать плотная и лёгкая сила — сила жизни. Она выходила из тела и разливалась дальше. От Алиши кругами шли волны живой силы. Они мягко текли за пределы Моря, обнимая и оживляя всю Гору: от головы до пят.

Морская вода с колючим матрасом колыхнулась, уложила Алишу на песчаный берег, а Шипы, приветствуя Алишу, вынырнули и показали в прибрежной полосе свои зубчатые спины.

— Благодарю вас, Шипы! — радостно крикнула Алиша, полностью пробудившись от морского сна. — Пришло время и вам уходить из мира людского Моря. Теперь вам не надо прятаться от людей и бояться человека. Человеческой Рыбе больше не нужна ваша икра, чтобы поддерживать своё здоровье и спасать свою жизнь; и вам можно идти в свой Дом!

— Благодарим тебя за жизнь всех Шипов! — хором ответили все три Шипа: отец, мать и ребёнок. — Ты помогла нам выйти из душного замкнутого мира-аквариума, указала путь, помогла сотворить наш Дом и наш Мир.

Шипы хлопнули по воде зубчатыми хвостами, поднялись ввысь и, взявшись за руки, отправились в свой новый чистый безкрайний и безконечный Мир-Дом, невидимый глазу людей, но видимый лишь глазу Человека с открытым проснувшимся Сердцем.

Уже сидя на берегу, Алиша рассматривала руки. Было в них что-то непривычное. Но что? Кожа. Ещё совсем недавно у Алиши была загрубевшая, иссушенная кожа, покрытая тончайшей сеточкой мелких морщинок, но теперь кожа оказалась совершенно гладкой, нежной и сияющей, как у младенца. Алиша вышла из воды в новой коже, но куда подевалась прежняя?

— Твоя прежняя кожа осталась в Море, — словно услышав вопрос, ответили из-за пазухи три рыбки Д-Ра-к-Он. — Не беспокойся, тебе она больше не понадобится, зато многому сможет научить тех, кто ещё только начинает свою учёбу в Морской Академии.

— А вы? — обеспокоилась за рыбок Алиша. — Как вы сможете жить без воды?

— Девочка! — рассмеялся всеми головами Д-Ра-к-Он. — Ты до сих пор не поняла, что ты сама уже и есть — Вода? А мы — три точки, на которых держится твоя безконечность.

— Значит, теперь вы будете со мной всегда? — спросила Алиша.

— Да, — ответили хором три рыбки: Красная, Золотая и Фиолетовая. — Ведь ты и мы — неразделимы. Теперь, у Рыбки твоего цветка — пять лепестков: Гольян, трое нас и Малёк, который скоро проснётся. Пока лепестки свёрнуты в бутон, но когда ты отнесёшь нас на самый верх, мы соединимся с той частью нас, которая раскроет пятилистник счастья, и Голова преумножится тысячей тысяч лепестков. И три по семь в безконечности станут безконечной десяткой.

Не сказав почти ничего, Д-Ра-к-Он сказал так много, что, прежде чем понять весь объём, Алиша решила сосредоточиться на том, что сейчас было главным.

Главным был Малёк.

Во время морского сна Алиша постоянно ощущала в волосах Малька; и сейчас она понимала, что вынесла его из Моря на себе, вместе с Д-Ра-к-Он-Ом, но пока ещё не до конца понимала его природу.

— Своя Рыбка есть у всего. У тебя — Гольян. У твоего Любимого Ветра — этот Малёк. А у вас обоих — мы, — предупредив вопросы пояснили три рыбки Д-Ра-к-Он.

Алиша провела рукой по голове и почувствовала на макушке сердечный ритм жизни маленькой Рыбки, которой совсем скоро предстояло стать очень большой, соединив малое с великим безконечным.

— Если моя Рыбка — Гольян — оказалась самой большой в Море, то почему его Малёк был самым маленьким из всех? — допытывалась Алиша.

— Ты пришла в подгорний мир в полноте своей малой величины, чтобы собрать всю свою силу для выхода в мир горний; а Он — умалил свою малую величину до самых малых размеров, чтобы не помешать тебе пройти все уроки и выполнить главную задачу. И только ты, собрав силу чистоты своего величия, войдя в Дом, сможешь вернуть Любимому его величие, очищенное от морских узлов, — рассказали рыбки Д-Ра-к-Он и добавили ещё одно малое, но большое уточнение: — Малёк должен был найти Гольяна вслепую. И проснуться может только на твоей голове.

Алиша уже начинала понимать суть Малька, и теперь решила разобраться в сути трёх рыбок Д-Ра-к-Он.

— Если вы — часть бутона лепестков, то почему в Море вас называли Драконом? — не унималась с расспросами Алиша.

— Потому что мы — та часть твоей НагРады, которая была ближе всего к его Дракону, — хором ответили рыбки.

— А Дракон?

— Дракон — та часть твоего Любимого, которая была ближе всего к носимой на его шее части твоей Наг Рады, — хором ответили рыбки Д-Ра-к-Он.

— Мы — твой оберег, который Он оставил в Море для тебя. Мы — радость, которую Он хотел дарить тебе, исполняя твои желания. Лишь с нами ты могла не забыть его и выйти из Моря на берег, — пояснила Красная рыбка.

— А Наг на его шее — оберег, который ты оставила на Земле для него. Лишь с ним Он мог сохранить твоё притяжение, — добавила Золотая рыбка.

— Он — Д-Ра-к-Он-Ом летал в Море твоей головы; а ты — Наг-Ом лежала на его шее, соединяя голову и тело. Так Он не давал тебе полностью забыть его, а ты не давала ему полностью забыть себя, — уточнила Фиолетовая рыбка.

— Получается, что Д-Ра-к-Он и Наг Рада нераздельны? — спросила Алиша.

— Получается, что разделённые когда-то, опять становятся нераздельными, — ответила Красная рыбка.

— Наг Рада — твоя энергия безконечной Земли, — пояснила Золотая рыбка.

— А Д-Ра-к-Он — его энергия безконечного Неба, — добавила Фиолетовая рыбка.

Берег вокруг Алиши был густо окутан в легчайшую сиреневую дымку пара. Пар исходил… Откуда же шёл этот пар?

Алиша не сразу поняла, что сама является источником пара.

Солнце здесь припекало так, что совсем чуточку раньше, одной минутой или одной жизнью раньше, ещё там, на Скале, при таком пекле Алишу точно хватил бы солнечный удар! Но не сейчас. Теперь ей с непривычки становилось душно, как в раскалённой бане.

Дышать густым обжигающим паром было непривычно тяжело, особенно в первые минуты, и потому она старалась дышать всё чаще.

— Не торопись дышать, Алиша, — подсказал Золотой Д-Ра-к-Он. — Растягивай удовольствие. Ты должна привыкнуть к новому телу, иначе выпаришь себя до того, как попадёшь в Дом.

С каждым новым вдохом Алиша всё более привыкала к новому телу, и пара вокруг неё становилось всё меньше. А вскоре Алиша почувствовала, что пар стал рассеиваться, и перед глазами открылась песочная дорога, ведущая на самую вершину — к Дому.

Алише оставалось пройти только полсотни метров! Полсотни метров по песочному ковру.

Песок, хрустевший под ногами, казался белым, как свежее молоко в крынке, из которой уже собрали желтизну верхней плёнки масла. Но стоило вглядеться в него внимательнее, как он начинал сверкать и искриться надколотыми гранями.

Стекло аквариума, разбившегося на осколки?

Алиша шла по стеклу?

Но был ли аквариум с Шипами, который подняли на Гору Орлы, стеклянным?

Алиша наклонилась, зачерпнула песок пальцами и поднесла к губам. По языку скользнул крепкий солёный вкус Моря.

Алиша шла свои последние метры к Дому по осколкам аквариума — по алмазной россыпи самой вкусной на свете соли.

— Иди к своей мудрости, безконечно юная и живая Алиша, — хрустнула Соль под ногами, а потом тихонько обратилась к Сарафану: — Поговори ещё немного.

СОСТОЯНИЕ VI. Цветение

 
Глава 37. ПороГ

 
Уже поднявшись на самую вершину Горы, когда до Дома оставалась лишь пара шагов, Алиша оглянулась: на красно-оранжевую ленту Гладиолусов, охранявших живую Гору от любого вторжения эгоизма; на жёлтый рой Пчёлок, трудящихся на благо жизни у истока жизни; на поющий счастьем зелёный Лес, поддерживающий гармонию равенства и братства; на окутанное голубой дымкой обручальное кольцо Скалы, разрушающее все страхи и иллюзии; на безмятежное синее Море, хранящее внутри своих просторов Академию Жизни для идущих по следам Алиши; на фиолетовый берег, открывающий дорогу к Дому; на белые кристаллики Соли, в которых отражались все оттенки красок…

— Какая великолепная круглая радуга! — воодушевлённо воскликнула Алиша, любуясь благостной картиной оживающей природы.

— Протестую! — тут же перебил её Сарафан, делая вид, что только сейчас пришёл в себя. — Протестую! Ты опять говоришь полную чушь! Круглых радуг не бывает! Ты слышишь меня, глазастое творение? Круглых радуг не бывает! И точка!

Вернулся ли Сарафан из комы навсегда? Или Соль лишь ненадолго позволила Сарафану поговорить?

Болтун молчал так долго, что теперь захлёбывался словами от желания вдоволь наболтаться.

Но события, которые случились с Алишей в то время, пока Сарафан был в коме, тянулись так медленно и промчались так быстро, что ей казалось, будто Сарафан молчал лишь доли секунды.

— Почему ты всё время врёшь? — невозмутимо спросила Алиша, которая ещё из школьной программы точно знала, что круглые радуги существуют.

— Потому что ты боишься правды, — беззубо огрызнулся Сарафан, и ухмыльнулся краешком рта.

— Ты хотел сказать «мы»? — уточнила Алиша.

— Конечно, ты. Не я же! — парировал Сарафан.

— То есть, мы с тобой предпочитаем ложь? Ты это хотел сказать?

— Я хочу сказать, что ты веришь мне только тогда, когда я вру, — ответил Сарафан с таким оттенком ущемлённой гордыни в голосе, что от его материи по телу Алиши пробежала лёгкая дрожь. А Сарафан продолжал: — Но стоило лишь один раз сказать тебе правду, как ты тут же решила зашить мне рот!

— Если ты не научишься контролировать свой рот, то мне придётся не только зашить его, но и завязать морским узлом то место, где возникают твои мысли, — пригрозила Алиша, понимая, что в её Доме нет места для изворотливого ума и пустословия дырявого Сарафана.

— Ха! Напугала, аж до смеха! — озорно расхохотался Сарафан. — Я знаю, что ты не знаешь, где находится мой рот! А ещё я знаю, что ты не умеешь вязать морские узлы, но умеешь их развязывать! А ещё я знаю, что ты не умеешь плавать, но зато умеешь тонуть! И ещё я знаю, что ты должна сделать мне глаза!

И он был прав. Алиша ещё совсем недавно тонула, на ней не было ни одного морского узла, и она понятия не имела, где находится рот Сарафана, но чувствовала, что открыть ему глаза просто необходимо.

Алиша стояла у Дома.

Тот маленький Домик, одиноко ютившийся на отшибе безлюдной незнакомой улицы, который Алиша со всех сторон рассматривала перед путешествием к магазину «Живые Цветы», теперь, когда она вернулась обратно, преобразился до неузнаваемости.

Дом подпирал крышей Небо, а над шпилем с двуглавым Орлом покачивалось горячее полуденное Солнце, которое не обжигало палящими острыми язычками пламени, а мягко обнимало всю Гору светом живого жара.

Алиша любовалась Солнцем и Домом, когда снизу донеслось поставленным лирическим тенором:

— Ты взяла себе шипов? — озабоченно интересовался Розовый Куст.

— Да. Теперь у меня тоже есть три Шипа! И все они живые! — радостно ответила Алиша, наслаждаясь ароматом Розовых Бутонов.

— Вот и славно, — успокоился Розовый Куст, — значит, твою Гору точно никто не оборвёт.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Сарафан. — Лучше бы она съела Шипов на обед, а за ужином закусила икоркой! Я бы сейчас от приличной пищи точно не отказался…

— На обед у кого-то будет иголка с ниткой, — строго произнесла Алиша.

Только сейчас до Сарафана дошло, что Алиша всерьёз собралась зашить ему рот. Но самовыражаться вслух ему очень нравилось, и потому он не на шутку встревожился.

— Убивают! — закричал Сарафан, пряча в складках подола суетливую дыру рта. — Убивают!

— Надо обязательно найти, где у него рот, — принялась Алиша рассматривать Сарафан в поисках разреза.

Дырочка рта искусно пряталась в мягких складках материи, а Сарафан тем временем продолжал одиночный пикет акции самосохранения:

— Помогите! Убивают! Люди, добрые! Помогите!

— Бесполезно, — попыталась Алиша перехитрить Сарафан. — Здешние жители не знают русского языка.

— Бесполезно, — ответил Сарафан и резко переключился: — Хелп! — заорал он, раздирая глотку. — Хелп, плиз!!!!

Никто на Горе не обращал внимания на возгласы Сарафана ни на русском, ни на аглицком языке, и он сменил тему спасительной акции на возмутительную:

— Где полиция, которая восстановит порядок и даст Алише по лицу? Где милиция, которая сбережёт моё милое лицо? Где омрачительный Омон? Где гордая гвардия! Где, наконец, армия, которая меня защитит? Почему никого нет? Где, в конце концов, спецслужбы? — голосил Сарафан. — Вы что, ослепли здесь совсем? Не видите, что меня убивают?!

В стене Дома на уровне второго этажа, чуть поскрипывая, приоткрылась маленькая круглая дверца фасадных часов, и любопытный Сарафан, расслышав скрип, тут же забыл о своём представлении, замолк и прислушался.

— Ку-ку, — выглядывая из часового гнёздышка пропел Муж Кукушки. — Ровно час дня. Вопросов о сроке жизни прошу не задавать. Это песня для моей Жены. Люблю её, потому и зову.

— Благодарю за напоминание, — обратилась Алиша к Мужу Кукушки.

Затем она осторожно приподняла на груди материю Сарафана и вынула из-за пазухи Кукушку.

Приоткрыв глаза, Кукушка распушила крылышки и, рассматривая Гору и Дом, в восхищении произнесла:

— Какая счастливая жизнь!

— Лети к своему Мужу, Кукушечка! — сказала Алиша, поглаживая Кукушку по спинке. — Он зовёт тебя семью создавать, деток растить, жить-поживать в любви и согласии. Больше не будет: ни часов, ни меры времени. И никто больше у твоего Мужа о сроках расспрашивать не будет, потому что сроков больше не будет, а жизнь теперь станет безконечной.

— Благодарю, родная Алиша! — пропела Кукушка, заливаясь от счастья всеми красками Горы.

Вспорхнула Кукушка, залетела в своё семейное гнёздышко, и к груди Мужа головушкой прижалась:

— Здравствуй, Любимый!

Алиша увидела Ёлку.

Ёлка была маленькая-маленькая. Ёлка-ребёнок. Такая маленькая, что Алиша едва не задела её ногой, и чуть не сбила ёлочную макушку.

— Малышка, почему ты гуляешь по улицам одна? — спросила Алиша, наклонившись к Ёлочке.

— Я не гуляю, — ответила Ёлочка, — я здесь живу. Ты посадила меня у входной Двери. Не помнишь?

— И давно ты здесь живёшь? — продолжала расспрашивать Алиша.

— Очень давно. Мне исполнилось десять дней. Если ты не собьёшь своей лодыжкой мою голову, то я вырасту выше твоей крыши.

— Выше крыши? — ехидно засмеялся Сарафан. — С такими запросами, ещё не так крышу сорвёт!

— Выше крыши? — переспросила Алиша, и посмотрела вверх, пытаясь дотянуться взглядом до крыши Дома, которая укрывалась в белой шапке Облака-Алиши где-то слишком высоко.

— Гораздо выше, — уверенно кивнула макушкой десятисантиметровая Ёлочка.

— Если я посадила тебя у Двери, то где же сама Дверь? — воскликнула Алиша.

— Дверь там, где ты захочешь, — ответила Ёлочка.

— А ты?

— А я — всегда у Двери.

У Ёлочки-пирамидки были мягкие нежно-салатовые иголочки, скорее похожие на листочки, чем на иголочки. Но даже для листочков эти иголочки были слишком мягкие и сочные. На конце каждой иголочки уже набухали шарики плодов: и чуть приплюснутые по серединке мандарины, и волосатые кокосы, и налитые солнечным соком груши, и ароматные яблоки всех сортов, и персики, и вишни, и абрикосы, и гранаты, и киви, и бананы, и манго, и много разных других. И плоды были настолько аппетитными, что у Алиши даже защекотало под языком от желания тут же всё попробовать.

— Можно? — спросила Алиша, протягивая руку к Ёлочке.

— Можно, — ответила Ёлочка. — Все плоды созревают на мне, чтобы кормить тех, кто в Доме живёт. И чем больше плодов с моих ветвей срывать, тем больше новых плодов будет появляться. И на каждый день свежих плодов моих хватит досыта. И все мои плоды для еды. Только один плод есть нельзя. Яблочко яхонтовое. Не есть его, но в руках держать.

Алиша присела на корточки, чтобы рассмотреть фруктовую Ёлочку поближе.

— Осторожно, — сказала Ёлка. — Пожалуйста, не наступи на остальных.

— Кроме тебя здесь ещё кто-то есть? — удивилась Алиша, потому что вокруг Ёлочки никого больше не наблюдалось.

— Конечно! — воскликнула Ёлочка.

— Они тоже Ёлки? — спросила Алиша, почти уверенная в том, что не ошиблась.

— И да, и нет, — послышался хор тоненьких голосков, — мы одна семья, но все мы — разные!

Только теперь Алиша рассмотрела другие растения у Дома.

— И сколько вас тут? — волнуясь, продолжала спрашивать Алиша.

— Десять! — ответили они хором. — Ты разбила для нас сад, и высадила нас в три ряда. А в каждом ряду — по семь лунок.

— Но тогда вас должно быть двадцать один! — возразила Алиша.

— Не ври себе, Алиша, — пробурчал Сарафан. — Ты никогда не умела считать.

— Но три ряда по семь лунок — это двадцать один! — настаивала Алиша.

— Десять! — пропел в ответ тоненький хор.

— Почему же десять?

— Ты так захотела, — сказала Ёлочка. — А если бы ты сейчас вернулась в апрель…

— Я не могу вернуться в апрель! — воскликнула Алиша. — Я — в мае! Сегодня 22-ое. И я должна войти в Дом! Но если ты всегда рядом с Дверью, то почему её нет сейчас? Куда же она запропастилась?

— Я же сказала тебе, Алиша, — покачала макушкой Ёлочка, — Дверь всегда только там, где ты захочешь.

— Я уже давно хочу увидеть Дверь! Почему же она не появляется?

— Может попробовать сделать вокруг Дома ещё один круг? — вслух рассуждала Елочка.

— А сколько кругов я уже сделала? — спросила Алиша.

— Десять полных, — ответила Елочка, — одиннадцать стройных. И сейчас ты на пороге нулевого.

— Неправда! — закричал Сарафан. — Здесь никто не умеет считать! Она износила меня до полного тления 107 раз! А этот — 108-й раз! И сейчас она уже стройно заносила меня до дыр и начала тления! Если она пойдёт дальше, то опять затаскает меня до полного праха! И это будет мой стройный финальный крах!

Впервые за время путешествия Алиша почувствовала, что Сарафан говорит что-то важное. Его слова возвращали её к Пещере, где чётки великана хранили пустующее место для 108-го черепа, которое Алиша заполнила своими отрезанными волосами.

Но сейчас для неё гораздо важнее были слова Ёлочки о пороге.

— Если я уже на пороге, — обратилась Алиша к Ёлочке, — то хочу, чтобы Дверь была там, где Он!

— Нет его! — во всё горло заорал Сарафан. — Его нет!

— Кого нет? — спросила Алиша.

— Твоего любимого Ветра! — заголосил Сарафан и, набирая громкость, язвительно запел:

«Нет его! Нет его!

Ты его придумала!

Думала, думала

И себе надумала!

Ла-ла-ла!»

— Если следовать твоей логике, то не придумала, а создала. Так же, как и твой рот. И если я смогла создать тебе рот, то смогу создать для него и замок.

— Ха-ха-ха!!! — забыв об осторожности, расхохотался во весь рот Сарафан. — Лучше сделай мне глаза!

В этот момент Алиша и увидела широко распахнутый рот с левой стороны подола Сарафана.

Она ловко подхватила Сарафан и зажала дыру в ладони.

— У-у-у… — недовольно прогудел Сарафан, и замолк.

И теперь Алише оставался до Двери Дома лишь один шаг.

Глава 38. По-С-Оль-Инь

 
Каждый миг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение. И наш следующий шаг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

Алиша собиралась сделать последний шаг к Дому, но остановилась.

В хрусте под ногами она расслышала едва уловимый шёпот:

— Услышь меня, Алиша!

Она наклонилась, пытаясь рассмотреть окликнувшего, но под стопами и рядом не было ничего, кроме соли.

— Услышь меня, Алиша! — настойчиво повторил тихий голос.

Алиша присела на корточки, зачерпнула в правую ладонь горстку соли, поднесла к уху и прислушалась.

— Ты слышишь меня, Алиша? — спросила Соль.

— Да, — ответила Алиша.

— Но чем ты слышишь меня? Ухом или сердцем? Пока ты не услышишь меня сердцем, ты не услышишь меня.

— Я точно слышу тебя ухом, — ответила Алиша. — Но как понять: слышу ли я тебя ещё и сердцем?

— Чтобы понять это, вначале реши ещё одну задачу перед сдачей экзамена, — предложила Соль. — Ты всегда хотела закрыть рот Сарафану. Но что, если Сарафан говорил правду?

Алиша задумалась. Она вспомнила весь путь и все разговоры Сарафана. Он был похож на испорченный телефон или радиоприёмник, у которого никак не настроится частота.

— Рот Сарафана постоянно искажает то, что влетает в его ухо, — произнесла Алиша.

— Может быть, это происходит потому, что у Сарафана нет глаз? — шепнула Соль в самое ухо Алише. — Он всё воспринимает на слух, но в мире ослепших душ слухи растут быстрее, чем снежный ком.

— И ещё, — добавила Алиша. — Сарафан пытается погрузить меня в мир своих страхов и эгоистичных желаний.

А Соль продолжила:

— Там, где нет зрения, страхи и желания множатся от слепоты, потому что больше всего боишься и больше всего хочешь именно то, что никогда не видел… Тогда в чём виноват Сарафан? В том, что у него есть рот, или в том, что у него нет глаз? В том, что у него есть страхи и желания, или в том, что его страхи и желания столь эгоистичны? Почему ты, зрячая голая Душа, отказываешь материи, внутри которой находишься, и которая есть неотделимая часть тебя, в праве быть зрячей?

— Причина всех бед лежит в слепоте. И Сарафан постоянно просил, чтобы я сделала ему глаза, — согласилась Алиша. — Но я не творец. Я не могу сделать Сарафан зрячим.

— Не Творец? Ты уверена? — шепнула Соль. — Ведь смогла же ты сотворить ему рот.

Рот Сарафана был зажат в ладони Алиши, но ухо — свободно! И Сарафан с замиранием прислушивался к каждому слову в тихом разговоре, решающем его трудную и затасканную судьбину.

— Рот Сарафана появился нечаянно, в начале жизни внутри творения, когда я разорвала его материю шипом Розового Куста, — продолжила Алиша. — Но как сотворить ему глаза?

— Подумай, Алиша, — ответила Соль. — Может быть, чистая мудрость Горы, рассыпанная здесь Солью, поможет тебе?

Вся вершина Горы была покрыта Солью, словно снегом, который ровным бархатистым слоем лежал вокруг Дома, призывая к творению…

Алиша смотрела на белый покров, и вспоминала: как когда-то собирала снег руками, и замешивала снежный шарик, а после он, приобретая форму, оживал от прикосновения её пальцев; как лепила из снега фигурки: Снеговика и Снежную Бабу; как у снежной пары появлялись тела, руки и головы; как на их головах она прорисовывала рты, и они начинали разговаривать с ней и друг с другом; как прикладывала к ним пуговки глаз, и они прозревали, видя её и друг друга; как они просили Алишу дать им ребёнка, и она скатывала для них зародыш Снежка…

Но что это было, если не творение?

Если снег помогал ей творить раньше, то почему сейчас этот снег, покрывающий Солью голову Горы, не сможет помочь творить?

Творящая сила начала пробуждаться внутри Алиши.

И снег Соли уже лежал на правой руке.

Алиша разжала левую ладонь, которой зажимала подол Сарафана, и освободила его рот.

— Ты готов пройти сквозь боль? — спросила Алиша.

— Смотря ради чего, — ответил Сарафан. — Если ради того, чтобы научиться видеть тебя, — да.

— А ради того, чтобы научиться любить?

— Да! — ответил Сарафан.

— Ты готов пройти сквозь смерть? — опять спросила Алиша.

— Смотря ради чего, — ответил Сарафан. — Если ради того, чтобы всегда быть вместе с тобой, — да.

— А ради того, чтобы научиться жить?

— Да! — ответил Сарафан.

— От чего ты готов отказаться ради того, чтобы научиться любить и жить?

— Ради этого я готов отказаться от всего, кроме тебя! — воскликнул Сарафан. — Я даже готов отказаться от своего рта, своего имени и дурацкого фасона своей тленной материи!

— То есть, ты готов потерять свой статус и свой уровень? — переспросила Алиша.

— Да!

— Ты уверен?

— Да!

— Ты точно уверен в том, что уверен?

— Да! — в третий раз подтвердил Сарафан.

Услышав триединый ответ, Алиша разделила горсть Соли поровну на обе ладони и незамедлительно приступила к творению.

Она тщательно посолила состарившийся в дороге Сарафан, и принялась натирать Солью изношенную, потускневшую ткань.

Вначале Сарафан недовольно фыркал и морщился. Такого дискомфорта он никогда не испытывал, и к такому жёсткому обращению не привык, ведь раньше чаще всего его нежно гладили и заботливо холили.

Затем материя начала сопротивляться. Сжимаясь от резкой боли, она пыталась увернуться от колючего массажа стирки, вырваться из рук Алиши.

Чистка Сарафана давалась нелегко; но Алиша продолжала крепко и безжалостно стирать каждый миллиметр материи, каждую складочку, каждый стежок и каждую ниточку, расплетая все скомканные узелки.

Чем безжалостнее Алиша натирала ткань Солью, тем смиреннее становился норов Сарафана. В конце концов он перестал сопротивляться: смиренно поддался и притих в ожидании результата.

И когда Алиша закончила солёную процедуру стирки, материя, ещё совсем недавно бывшая плотной и грубоватой, стала воздушной, задышала и ожила. Ткань посвежела, расправилась и запестрела весенними красками.

Все цветы, которыми был плотно усеян Сарафан, приоткрыли лепестки. А внутри каждого бутончика образовался зрачок — протёртая Солью маленькая сквозная дырочка.

— Как красиво, — подумал прозревший Сарафан, рассматривая Гору. — Так красиво и благостно, что хочется молчать!

Сарафан заплакал от счастья.

Солёные слёзы радости потекли по ткани, склеили разорванные нити на подоле Сарафана, и закрыли его нечаянно сотворённый рот.

Зафиналивая творение, Алиша провела рукой по Сарафану, стряхнула с ткани Соль, и вместо Сарафана увидела на себе Сари, раскрывшееся множеством цветочных глаз на зелёном шёлковом поле.

Миллионы цветов бывшего Сарафана смотрели на мир раскрытыми глазами, и, казалось, теперь Алиша уже могла идти дальше.

У неё оставался один шаг до Двери.

Но оставалась одна нерешённая задача.

Она ещё не видела Дверь.

Алиша расправила Сари, и вновь зачерпнула в ладонь горстку Соли.

— Сарафан говорил, что моего Любимого нет. Неужели, его и вправду нет? — спросила Алиша, осторожно пересыпая Соль из одной ладони в другую.

— А что говорит твоё сердце? — шепнула Соль.

— Моё сердце говорит, что ему всё равно: есть Он или нет.

— Почему?

— Потому что оно любит.

— Значит, ты любишь даже того, кого нет?

— Получается, что так, — тихо произнесла Алиша.

— Тогда вырви его из сердца! — скрипнула Соль. — Зачем ты забила сердце тем, кого нет?

— Не могу, — ответила Алиша. — Даже если его нигде нет, никогда не было и не будет, моё сердце живёт только потому, что Он живёт в нём. Если я вырву его из сердца, то у меня больше не будет сердца.

— Все люди живут без сердца! — ещё громче скрипнула Соль, пересыпаясь из одной Алишиной ладони в другую. — Зачем тебе сердце?

— Если у меня не будет сердца, то люди не смогут обрести сердце и стать человеками. И тогда не будет: ни счастья, ни жизни.

— Значит, ты любишь ради людей? — спросила Соль.

— Нет, — покачала головой Алиша.

— Ради себя?

— Нет.

— Тогда, загляни внутрь себя и подумай: зачем ты любишь?

— Не знаю, — сказала Алиша. — Просто люблю.

— Кого ты любишь? — спросила Соль.

— Его, — ответила Алиша.

— А он — есть?

— Не знаю.

— Значит, ты любишь никого? — допытывалась Соль.

— Я люблю всё. Я вижу его во всём и во всех.

— Так ты любишь его, или любишь всё?

— Люблю его и всё. Всё и его, — ответила Алиша. — Всё — в нём, и его — во всех.

— Веришь в это? — спросила Соль.

— Верю! — без толики сомнения ответила Алиша.

— Это и есть твоя Дверь, — прошептала Соль. — Запомни ответ, который нашла сейчас. Возьми меня с собой, и входи в Дом. Когда почувствуешь, что вновь заблудилась, положи меня на язык. Это поможет тебе принять правильное решение во время экзамена. А если забудешь, Он напомнит тебе.

Алиша зажала в ладони крупинку Соли, поднялась на ноги, и увидела Дверь.

Глава 39. Ко-Ра

 
Теперь Дом находился так близко перед глазами, что Алиша смогла до мельчайших деталей разглядеть древесную фактуру фасада, испещрённую бороздками и извилинами старинной коры.

Долгожданный и труднодостижимый Дом оказался стволом величественного Дерева — Древа Жизни — самого большого и самого древнего, растущего от первого мгновения Творения.

Под взглядом путницы Древо Жизни приоткрыло плотную штору верхнего слоя Коры, приглашая зайти.

И Алиша сделала шаг внутрь.

За шероховатой жёсткой шторой находилась заветная Дверь, охраняемая парой Стражников: Львом и Львицей — Котом и Собакой КораЛевской породы.

— Приветствуем тебя, первая, совершившая конечное странствие! — обратился к Алише Стражник Двери, облачённый в вериги под рясой, латы поверх рясы и шлем на голове.

— Приветствуем тебя, первая, завершившая восхождение на конечной попытке! — обратилась к Алише Стражница Двери, облачённая в вериги под рясой, кольчугу поверх рясы и параман на голове.

Не дав Алише времени на ответное приветствие, пара сбросила первое облачение и продолжила.

— Приветствуем тебя, последняя попытка! Приветствуем тебя, последняя первая! — произнёс Лев, облачённый в мантию золотого бархата, подбитого горностаевым мехом, и высокую мохнатую папаху на голове.

— Приветствуем тебя, первая я! Приветствуем тебя, последняя я! — произнесла Львица, облачённая в мантию серебряного бархата, подбитого горностаевым мехом, и диадему на голове.

Алиша не успела вставить ни слова, чтобы ответить на приветствия, как они сбросили второе облачение и продолжили.

— Приветствуем тебя, первая, открывшая Кору! — произнёс Кот, облачённый в бело-пепельную кожу, кольца в ушах и венец джаты на голове.

— Приветствуем тебя, последняя, завершившая Кору! — произнесла Собака, облачённая в иссиня-чёрную кожу, кольца на пальцах и цветочный венец на голове.

И вновь не давая Алише времени на ответ, они сбросили третье облачение и продолжили.

— Приветствуем тебя, первая, надевшая Кору! Приветствуем тебя, первая, снявшая Кору! — произнёс КораЛевский Кот, облачённый в прозрачную чёрно-белую мантию поверх радужного тела с короной сияния от головы до ног.

— Приветствуем тебя, первый слой Коры! Приветствуем тебя, последний слой Коры! — произнесла КораЛевская Собака, облачённая в прозрачную бело-чёрную мантию поверх радужного тела с короной сияния от ног до головы.

И теперь, когда пара, охранявшая Двери, замолчала, Алиша смогла ответить:

— Приветствую вас, Стражи Двери — Лев и Львица! — обратилась к ним Алиша.

Получив такое ответное приветствие, пара вновь облачилась в первые одежды стражников и встала перед Алишей, преграждая Дверь; а на Двери образовалась новая шторка — второй слой Коры, чуть мягче и тоньше первого.

— Ты принесла нам плату? — хором спросили Стражи Двери.

— Нет, — смущённо ответила Алиша.

— Почему? — строго спросили Стражи Двери. — Неужели ты не знаешь, что сможешь пройти дальше, только отдав свою плату?

— Я всегда знала, что за вход в Дом должна заплатить. Но, я не знаю — чем, — ответила Алиша, и огорчённо добавила: — Мне нечем заплатить. У меня ничего нет.

— Ты уверена? — переспросили Стражи Двери.

— Не знаю, — неуверенно ответила Алиша, сжимая в ладони Соль. — Может быть, я смогу заплатить Солью?

Алиша протянула к Стражникам руку и раскрыла ладонь, на которой искрилась гранями крупинка Соли.

— Оставь Соль себе. Она понадобится тебе в Доме, — подсказала Стражница Двери.

— А Стражам Двери отдай все свои медали и монеты, — подсказал Стражник Двери.

— Но у меня нет: ни медалей, ни монет, — ответила Алиша.

Стражи Двери удивлённо переглянулись, а их голоса стали ещё строже:

— Ты дошла до Двери! Значит, собрала на Горе все медали и монеты! Тогда, почему не отдаёшь их нам?

— Я раздала все медали, — ответила Алиша, — и отказалась от всех монет.

— Почему? — допытывались Стражи Двери. — Эти медали и монеты — плата за вход в Дверь! Только заплатив собранными на Горе медалями и монетами, ты сможешь пройти дальше!

— Я не могла поступить иначе. Без первой медали Пчёлы бы погибли, а без первой монеты погибли бы Шипы. А если бы я приняла следующие медали и монеты, то погибла бы Наг Рада.

— Значит, ты отказалась от медалей и монет ради сохранения жизни? — переспросили Стражи Двери.

— Да, — твёрдо ответила Алиша.

— Мы принимаем твою плату, — едва сдерживая улыбку, произнёс Лев и снял облачение Стражника.

— И только эта плата открывает второй слой Коры, — улыбаясь, произнесла Львица и сняла облачение Стражницы.

Оставшись в царских облачениях, Лев и Львица хором продолжили:

— Завершая первую Кору, прими ту свою суть, которая привела тебя к Древу.

Пространство между первым и вторым слоями Коры, где находилась Алиша, всколыхнулось, Древо Жизни открыло кран благодарности и засочилось живительным соком, орошая странницу.

— Прими благодарность от Жизни за Пчёл, — произнесли Лев и Львица. — Это вкус твоей благости.

И тело Алиши заблагоухало цветочным ароматом.

— Прими благодарность от Жизни за Шипов, — произнесли Кот и Собака. — Это золото твоего молчания.

И тело Алиши с головы до ног покрылось золотым сиянием.

— Прими благодарность от Жизни за Наг Раду, — произнесла КораЛевская пара. — Это серебро твоего Слова.

И тело Алиши от ног до макушки наполнилось серебряным сиянием.

Когда Алиша приняла силу всех трёх благодарностей от Жизни, обретая свою суть от истока, первый слой Коры за её спиной растворился, Стражи Двери чуть расступились, а Древо Жизни приоткрыло второй слой Коры, приглашая Алишу войти внутрь.

Алиша сделала шаг и вновь оказалась перед Дверью, охраняемой парой Стражников: Львом и Львицей — Котом и Собакой КораЛевской породы.

— Приветствуем тебя, Цветок Жизни, источающий нектар живой благости, укреплённой благодарностью! — хором произнесли Лев и Львица.

— Приветствуем тебя, Золото Молчания, покрытое покрывалом сияния благополучия, благоденствия и благодействия! — хором произнесли Кот и Собака.

— Приветствуем тебя, Серебро Слова, излучающее сияние славы благословия и благословенности! — хором произнесла КораЛевская пара.

— Приветствую вас, Лев и Львица — Кот и Собака! — ответила Алиша.

Получив такое ответное приветствие, Лев и Львица встали перед Алишей, преграждая Дверь, а на Двери образовалась новая шторка — третий слой Коры. Эта шторка была тонкая и прозрачная, но прилегала к Двери плотнее прежних.

— Ты принесла нам подарки? — хором спросили Лев и Львица.

— Нет, — смущённо ответила Алиша.

— Почему? — строго спросили Лев и Львица. — Неужели ты не знаешь, что сможешь пройти дальше, только одарив Стражей Двери подарками!

— Всё, что имела, я раздала по дороге, — ответила Алиша, — у меня ничего не осталось, чтобы подарить вам.

— Ты уверена? — переспросили Лев и Львица.

— Не знаю, — неуверенно ответила Алиша.

Стражи Двери удивлённо переглянулись.

— Почему ты не взяла для нас подарки в магазине «Живые Цветы»? — строго спросили они.

— Мне нужен был шип, чтобы защититься.

— Всё правильно! Нам тоже нужен был шип для защиты! Почему ты лишила нас возможности иметь шипы?

— Вместо шипа для защиты, я взяла Шип для жизни.

— А нас оставила без шипов! — возразили Лев и Львица.

— Но ведь шипы сделали бы вашу жизнь несвободной! — заволновалась Алиша.

— Все, кто пытается совершить парикраму, надевают ошейник на Собаку и венчик на Кота! — строго сказали Лев и Львица. — Почему, проходя Кору, ты не поступила также?

— Но где они все сейчас? — спросила Алиша.

— В Море! — ответили Лев и Львица.

— Выходит, все, принявшие ошейник для Собаки и венчик для Кота, не достигнув вершины Горы, попадали в Школу Покоя и Забвения. Но только живой Шип помогает выйти из покоя, забвения и Моря.

— Значит, беря в магазине, вместо подарков для Кота и Собаки, живой Шип, ты думала только о себе?

— Нет, — уверенно ответила Алиша. — Я думала о спасении жизни Шипов, Кота и Собаки.

Лев и Львица переглянулись и продолжили строгий допрос:

— Шипов ты спасла, и они помогли спастись тебе, но при чём здесь спасение Кота и Собаки?

— В магазине «Живые Цветы» я вспомнила о судьбе Кота и Собаки, — ответила Алиша. — Они слишком долго воевали друг с другом. Если бы я взяла подарки для Собаки и Кота, то эта пара никогда бы не помирилась. Собака с шипованным ошейником не может поднять голову, ошейник причиняет ей боль, поэтому Собака с ошейником всегда смотрит только вниз. А Кот с шипованным венчиком не может опустить голову, чтобы не упал венчик, причиняя боль, поэтому Кот с венчиком всегда смотрит только вверх. Но как они смогут помириться и жить вместе, если будут смотреть в разные стороны и никогда не встретятся глазами?!

Услышав ответ Алиши, Лев и Львица одобрительно переглянулись, сняли царское облачение и расступились.

Второй слой Коры за спиной Алиши исчез, а шторка третьего слоя раскрылась, освобождая путь к Двери, охраняемой парой Стражников: Львом и Львицей — Котом и Собакой КораЛевской породы.

— Приветствуем тебя, освободившая Душу от шипов ошейника! — произнесла Собака.

— Приветствуем тебя, освободившая Дух от шипов венца! — произнёс Кот.

— Приветствую вас, КораЛевская пара! — ответила Алиша.

Не успела Алиша протянуть руку к дверной щеколде, как перед ней, загораживая Дверь, встал КораЛевский Кот.

— Что ты ищешь здесь? — спросил КораЛевский Кот.

— Я ищу себя, — ответила Алиша.

— Чтобы найти себя, ответь. Кто ты?

— Никто, — ответила Алиша.

— Почему?

— Потому что я велика, как всё, и мала, как ничто.

КораЛевский Кот приподнял брови, и на его лбу прочертились горизонтальные отметины — три полоски морщин пепельного цвета.

— Куда ты идёшь? — продолжил допрос КораЛевский Кот.

— Домой.

— Зачем ты идёшь домой?

— За счастьем.

— Что для тебя — счастье?

— Любовь, — ответила Алиша.

Услышав ответ, КораЛевский Кот кивнул головой и отступил, пропуская Алишу к Двери.

Алиша протянула, было, руку к дверной щеколде, как перед ней, загораживая Дверь, встала КораЛевская Собака.

— Что ты? — спросила КораЛевская Собака.

— Ничто, — ответила Алиша.

— Почему?

— Потому что я велика, как никто, и мала, как всё.

КораЛевская Собака сдвинула брови, и на её лбу вспыхнула отметина — алое пятнышко в виде костра, поднимающего языки пламени вверх над переносицей.

— Куда ты идёшь? — продолжила допрос КораЛевская Собака.

— К Любимому.

— Зачем?

— За счастьем.

— Что для тебя — счастье?

— Давать Жизнь и поддерживать её безконечность.

Услышав ответ, КораЛевская Собака кивнула головой, отступила и подтолкнула Алишу к двери.

Алиша дотронулась до гладкой фактуры дверной ручки, потянула её на себя, и сделала шаг.

Глава 40. ДревО

 
Придерживая Сари, Алиша подтолкнула массивную Дверь, которая поддалась так легко, будто была сделана не из дуба, а из воздуха, и вошла в необъятно просторный холл.

За Алишей величественно последовали Лев и Львица.

И когда КораЛевская пара встала привратниками у Двери: Кот — справа, а Собака — слева, — Дверь закрылась сама собой.

После слишком яркого солнечного света, заливавшего здание снаружи; после ослепительного Неба, отражавшегося в серебристых стенах Дома; прежде чем по-настоящему оглядеться внутри, Алише пришлось некоторое время привыкать к мягкому, равномерно идущему отовсюду сиянию.

На поверку, холл, который принял в свои Двери Алишу, оказался гораздо просторнее, чем мог бы вместить внешний фундамент Дома.

Холл представлял из себя круглую долину, наполненную светом, звуками и дыханием природы.

По диаметру круга высились колоннами семь Дубов, и каждый имел по три яруса кроны. Стволы Дубов подпирали потолок, а крона формировала этажи и крышу Дома.

В глубине напротив двери, словно готовый к полёту, с поднятым вверх блестяще-лаковым крылом, стоял Белый Рояль. Совершенный и чистый, как само творение.

На открытой крышке клавиатуры лёгким дыханием Ветра перелистывалась распахнутая партитура, плотно заполненная по всему нотному стану вязью звуков симфонии.

Клавиши инструмента оказались живыми. Согласно распечатанному замыслу гениального композитора, клавиши двигались переменно: то опускаясь, то приподнимаясь, то вновь опадая и вздымая…

Тоненькие войлочные молоточки нежно танцевали балет на натянутых струнах, и в животе Белого Рояля рождалась музыка.

— Живи! — пел для Алиши Белый Рояль. — Живи, Жива!

— Живи! — эхом отзывались стены Дома. — Живи… Жива…

Белый Рояль окружала природная зелень: снизу живым ковром расстилались цветущие травы, по бокам набухали почками деревья и кустарники, а во главе возвышался мощный Дуб.

Этот Дуб был восьмым в долине, и находился в сердцевине Дома.

Восьмой Дуб врастал корнями в Гору через центр круглого холла, и соединял сквозь Дом: Гору, Небо и Солнце. Корни Восьмого Дуба покоились в Море под Домом; ствол поднимался во весь рост Дома; над крышей ствол перерастал в Шпиль, который звенел золотом солнечного колокольчика; а в Небе на кроне Восьмого Дуба, как в колыбели, плавно покачивалось Солнце.

Через Восьмой Дуб Безконечности Гора благодарила Солнце живой водой, наполняя Небо, а Солнце благодарило Гору живым жаром, отдавая его с Неба. И мир наполнялся благостью.

Чуть далее за Восьмым Дубом возвышалась стена горного склона, покрытая вьюнком, расцветающим маленькими сиреневыми пятилистниками.

С горного склона стекала чистая родниковая вода, перешёптывась с цветами и наполняясь от их дыхания воздушными каплями аромата.

— Живи, Жива! — шептали Алише Цветы.

— Живи, Жива! — плескалась Вода.

— Живи, Жива! — играли Воздушные Капли.

Живая Вода поющим журчанием уходила по стенам вниз, где насыщала собой жизнь, простиравшуюся под Алишиными ногами.

Пол холла оказался настолько прозрачным, что сквозь него легко просматривалось всё многоцветие и разнообразие водного мира.

— Алиша! Алиша! Алиша! — ультразвуком доносилось оттуда.

У подножия Восьмого Дуба в полу находился круг открытой воды, в котором с радостным кличем подпрыгивали и резвились дельфины, а киты, играясь фонтанами, медленно переворачивались с боку на бок.

Маленький золотой Китёнок, заметив Алишу, проплыл к её ногам, чуть потёрся об пол спинкой и резко метнулся обратно к открытому кругу. И уже оттуда радостно приветствовал Алишу, выпустив высокую струйку фонтанчика.

Приветственная вода подхватилась лёгким порывом Ветра и брызнула на Алишу, намочив волосы и Сари.

Алиша рассмеялась, отбросила мокрые волосы от лица, невольно развернула голову налево и… увидела глаза!

Внутри холла, у Двери, в шаге от Алиши, стоял огненный столб вихря — тело разгорячённого Ветра.

Он, в нетерпеливом ожидании, пристально смотрел в её глаза.

Алиша вздрогнула.

Она не была готова встретиться с ним так резко. Так быстро!

От внезапной встречи с его глазами ей стало невыносимо страшно! Она не ожидала увидеть Любимого здесь, сейчас, так скоро и так близко!

Она спешно отвела взгляд и… побежала, куда глаза глядят!

СОСТОЯНИЕ VII. Опыление

 
Глава 41. По Бег

 
Первое, что бросилось Алише в глаза и под ноги, была лестница.

Старинная деревянная лестница начиналась почти от Двери и заворачивалась спиралью, обвивая змейкой побега ствол Восьмого Дуба.

Сейчас Алише было не важно: куда ведёт лестница. Важнее было — убежать! И Алиша побежала вверх по лестнице.

Она слышала глухой звук соприкосновения пяток с дубовыми перекладинами, ответный скрип лестницы, и чувствовала позади Ветер!

Его горячее дыхание касалось головы, спины, бёдер, ног…

«У меня босые ноги! — мелькнуло в голове Алиши. — Я не обута!»

Она вспомнила и о том, что под Сари у неё нет ничего, кроме прозрачной кожи тела, и плотнее прижала ткань к ногам.

Прикрывшись от взгляда того, кто бежал следом, Алиша опять вспомнила о босых ногах:

«Пятки! — лихорадочно думала она. — Они запачканы дорожной пылью! Он увидит мои грязные пятки!»

Она устыдилась: и своих страхов, и голого тела под материей Сари, и грязных пяток, — и побежала вверх ещё быстрее.

Всё быстрее, быстрее, быстрее!

Лестница оказалась гораздо длиннее, чем виделась снизу. Алиша всё бежала, а лестница всё не заканчивалась.

На стенах Дома объёмными голограммами мелькали картинки. Они двигались вместе с Алишей: то обгоняя её на шаг, то отставая на полшага, то вновь обгоняя.

Вся жизнь Алиши бежала вместе с ней вверх по лестнице.

Картинки из детства сменялись кадрами юности.

И вот Алиша уже совсем взрослая.

А вот — бежит Алиша по лестнице. Бежит, запыхавшись, и силы покидают её, и вера покидает её, и не может Алиша бежать больше, и падает Алиша от усталости.

А вот Алиша лежит на кровати. В белом. И застелена кровать — белым, и платье на Алише — белое, и укрыта она белым покрывалом. И сама Алиша — белая. Маленькая! Родилась только! Но ещё не совсем родилась. Только готовится к рождению. И лежит она в позе младенца. И уже изнутри наполняется жизнью. И осталось только сделать первый глоток воздуха!..

Ветер позади Алиши нарастал, всё сильнее толкая вверх.

«Скорее! Скорее! — доносилось за спиной Его нетерпеливое дыхание. — Скорее!»

Страх, который заставлял Алишу бежать, был глубоко-исподним. Он прятался в пятках и гулко отзывался внутри лестницы.

Чего Алиша боялась? Ведь она сама вышла из окна за Ветром! Прошла путь награды в поисках Ветра! Стремилась к Дому, где ждёт её Ветер! Поднималась на Гору к Ветру! Так чего же она боялась сейчас?

Она боялась своего страха: боялась признаться себе, что боится стать воздухом, стать частью Ветра.

Лестница уводила Алишу всё выше, но ни на метр не удаляла от следовавшего по пятам.

Алиша бежала наверх: защититься, укрыться, спрятаться!

Но разве возможно убежать от того, кто ты сам? И разве можно защититься и укрыться от того, кто укрывая, защищает тебя? И разве можно спрятаться от того, кто спрятан внутри тебя?

Алиша понимала, что винтовая лестница ведёт на второй этаж, но пока никаких этажей по траектории бега она не обнаруживала. Вместо этажей, на каждом повороте лестницы оживали новые объёмные голограммы, которые разворачивались в действия вдоль лестницы, расширяя пространство стен в глубокие и объёмные полотна.

Алиша родилась на втором этаже — под самой крышей, залитой битумом, перегревшимся от палящего августовского солнца. Но никогда Алиша не жила на втором этаже. Она жила на разных этажах: на первом, на третьем, на четвёртом, на восьмом, но чаще всего на первом.

Однако в этом волшебном Доме комната Алиши оказалась именно на втором этаже, а вернее, на чердаке — под самой крышей.

Она поняла это, когда, уже задыхаясь от бега, влетела в открытую дверь, в которую и упиралась последней ступенькой эта, казалось, бесконечно длинная лестница.

В маленькой белой комнате, в три на три метра, не было ничего рукотворного, кроме устремлённых прямо друг в друга двух входов-выходов: двери и окна с длинной ступенькой подоконника. Из распахнутого окна виднелся отплывающий вниз город: чистые мощёные улочки, скверы и площади, яркие крыши домов…

Оказавшись в комнате, Алиша резко развернулась к двери: закрыть на замок! Но не успела. Чтобы спрятаться за дверью, ей не хватило секунды. Доли секунды…

Ветер, расширяющий своей мощью пространство, уже гудел струнами Дома внутри комнаты.

Он стоял между Алишей и дверью, которая колебалась от порывов воздуха, словно крыло птицы на лету.

В этот момент их взгляды окончательно пересеклись, и Он схватил Алишу за плечи:

— Не убегай! — горячо и властно сказал Он: — Чем больше ты убегаешь, тем дольше…

Ветер вжался в неё своей мощью так сильно, что Алиша начала задыхаться, жадно хватаясь за воздух.

От напора Ветра она невольно попятилась назад — к окну.

Она стремилась убежать! Но бежать было некуда. Разве что опять выйти в окно, опуститься на уровень ниже, и вернуться на первый круг…

«Если есть вход, значит, есть и выход!» — стучалось у неё в висках.

Но выхода теперь было два: дверь — впереди, дорогу к которой перекрывали глаза Ветра, и окно — позади.

Каждый миг мы стоим перед выбором. И каждый миг мы принимаем решение. И наш следующий шаг зависит от нашего решения. И наш следующий мир зависит от нашего выбора.

Алиша закрыла глаза от страха и услышала, как проснувшийся Малёк забился в волосах над темечком:

— Ничего не бойся, моя новая девочка! Вспомни, что говорила Соль!

Она почувствовала в руке взятую с собой крупинку Соли, разжала ладонь, поднесла Соль ко рту и положила крупинку на язык.

— Я заблудилась в страхах! — воскликнула Алиша. — Соль, помоги мне!

Соль растворилась на языке, спустилась по горлу к грудине, проникла в Сердце…

Алиша вспомнила: как жаждала встретиться с Ветром; как искала Его по всей планете, и спускаясь ниже, и поднимаясь выше; какой трудный путь испытаний прошла, чтобы увидеть его глаза вновь; как невыносимо сильно любит Его…

И в горле пробудилась чистота голого слова, которое может произнести только чистая голая душа.

— Люблю, — шёпотом произнесла Алиша чистое слово, открыла глаза, и в выборе между двумя выходами увидела вход.

Сделав глубокий вдох, она подалась вперёд и… шагнула взглядом в его глаза.

Глава 42. Пар

 
Дверь его глаз распахнулась перед Алишей.

И она увидела в них: и себя, и комнату, и Дом, и Гору, и всю Вселенную…

И были внутри его глаз: все люди, и звери, и птицы, и рыбы, и гады, и твари; и деревья, и травы, и камни; и вся Земля; и всё, что в Земле и на Земле, и над Землёй, и под Землёй; и всё Небо; и всё, что на Небе и в Небе, и над Небом, и под Небом; и все Небеса; и всё, что в Небесах и на Небесах, и над Небесами, и под Небесами; и весь Небис; и всё, что в Небисе…

Горячий Ветер коснулся её плеч, скользнул к запястьям, проник между пальцами, крепко зажал ладони и, подхватив её за руки, устремился вверх.

Ноги Алиши оторвались от пола.

Ветер взвился спиралью, пробив потолок, и они оказалась выше — на другом уровне.

Здесь не было: ни окна, ни стен, ни пола, ни потолка. Здесь не было ничего, кроме них, стоящих друг против друга, и открытых дверей их глаз.

И не было больше Ветра-Вихря, а был лишь Ветер-Воздух.

Ветер замер, и, не произнося ни слова, Воздух начал втекать в дверь её глаз. Медленно… Медленно… Долго и медленно… Всё глубже и глубже! Всё медленнее и глубже!

И она ощутила, как наполняется изнутри его силой, наливается его сутью.

Внутри Алиши закипала безконечная смесь: воды и огня, воздуха и материи!

Его Воздух наполнял её Сердце.

А её Огонь, которым в ожидании Алиши до краёв наполнился Ветер, безконечно усиленный в нём, теперь перетекал обратно в Алишу и соединялся внутри неё с безконечно усиленной Его Водой, которой она наполнилась до краёв на пути восхождения.

Эта смесь лавы, расплавляющая Алишу, заворачивалась внутри спиралью и расширялась на каждом новом витке.

Алиша дрожала, как натянутая струна, рождающая музыку. Она обретала лёгкость и переполнялась лёгкостью…

Ни в глазах Алиши, ни в Сердце уже совсем не оставалось места! Но Он, не останавливаясь, продолжал долго, медленно и глубоко вливаться взглядом в её зрачки, отплывающие в исходящий от них пар.

И когда весь Огонь соединился с Водой, и когда весь Воздух вошёл в Сердце, и когда больше не было: ни его отдельно от неё, ни её отдельно от него, а было только единое Мы, — их общее тело взорвалось салютом пара, распахивая крышу Дома.

И эта Пара, внутри исходящего от них пара, развернула парную спираль безконечности точки Творения Живой Жизни, навсегда становясь безконечным живым ДомОМ — Домом Отца и Матери.

СОСТОЯНИЕ VIII. Плод

 
Глава 43. Выпускной бал Л

 
Цельный Человек — Он и Она — с распахнутой короной тысячи лепестков на голове, среди которых сиял сиренью пятый лепесток счастья, стояли на самой верхней точке Горы: у Шпиля на вершине Башни, над распахнутой радужным салютом крышей Дома, стоящего одной ногой на воде, а второй — на суше.

Опершись спинами о Шпиль, они полоскали босые ноги в ласковой перине пара, который плотно окружал Башню и рассеивался ниже: по всей Горе и у подножия.

— Не страшно? — спросил Он.

— Нет. Раньше я боялась высоты. Но не такой. И не теперь. Когда мы вместе, страхов нет.

Страхи остались позади, в прошлых жизнях, которые больше не стирались из памяти, но хранились в ней назиданием для чистоты пути в будущее.

А далеко внизу, у подножия Горы, пестрел всеми красками радуги просыпающийся мир.

Открывались окна и двери.

Люди вставали с кроватей, больничных коек, инвалидных кресел… Они выходили: из домов, гостиниц и приютов; из автомобилей, поездов и самолётов; из больниц, школ и детских садов; из офисов, супермаркетов и заводских проходных… Они оставляли сонную суету, вдыхали полной грудью свежий воздух, наполненный частичками пара и, готовясь стать человеком, начинали восхождение на Гору.

Их дорога проходила через Магазин «Живые Цветы», из которого невозможно выйти с грязным сердцем; а затем они направлялись к Камню Памяти, чтобы вспомнить и обнаружить свой самый важный камешек.

Каждый, кто уже преодолел Магазин и Камень Памяти, входил в пояс Гладиолусов и далее, познавая уроки жизни, продвигался выше…

Они шли друг за другом, помогая идущим рядом, поддерживая тех, кому подъём давался нелегко.

По пути на Гору формировались пары: он и она, которые дальше поднимались вверх вдвоём, держась за руки.

— Почему я не видела людей раньше? — спросила она.

— Люди спали, но теперь просыпаются, чтобы стать человеками. Их прятал от тебя наш сон.

— Наш сон завершился?

— Нашему сну настал решительный конец. Ты проснулась, когда решилась на путь испытаний. А я — когда твой путь испытаний нашёл решение. Без тебя мы не проснулись бы никогда.

— Мы не проснулись бы без тебя…

Вспоминая свой путь, она забеспокоилась о тех, кто просыпается для восхождения:

— Путь на Гору так труден! В дороге мне помогало наше мы, но кто поможет им?

— Мы, — ответил Он. — Ведь мы — везде. И розовый куст с бутонами — мы; и магазин с ловушками игрушек — мы; и аквариум с шипами — мы; и камень с памятью — мы; и гладиолусы с облаком — мы; и пчёлы — мы, и цветы — мы, и орёл — мы. И лес с жителями — мы; и кукушка с мужем — мы; и время — мы, и часы — мы. И волк — мы, и медведь — мы; и дуб с трюфелем — мы. И грань — мы, и родник — мы; и скала с наградой — мы; и пещера с прахом — мы. И море — мы; и рыбы с икрой — мы; и учёба с учителями — мы; и змея с драконом — мы; и кот с собакой — мы. И глупость сарафана — мы, и мудрость соли — мы. И сарафан — мы, и сари — мы. И глаза — мы, и уши — мы. И дно — мы, и бездна — мы. И структура — мы, и ёлочка — мы. И пирамида — мы, и спираль — мы. И древо — мы, и корни — мы, и кора — мы; и побег на древе — мы, и крона — мы. И лестница — мы, и крыша — мы; и башня — мы, и шпиль — мы; и вершина — мы. И земля — мы; и солнце — мы, и небо — мы. И огонь с водой — мы; и пар — мы, и пара — мы; и дом — мы. И материя — мы, и суть материи — мы. И дух с душой — мы. И сердце с мозгом — мы. И отец с матерью — мы. И люди — мы, и просыпающийся в людях человек — тоже мы. И сон — мы, и явь — мы. И смерть — мы, и жизнь — мы. И конец старого — мы, и начало нового — мы. И безконечность жизни — тоже мы. Всё и везде — мы.

— Наша Гора — это Вулкан? — осторожно спросила она.

— Да. Вулкан-Гора — тоже мы.

— Он-Она тоже проснулся?

— Не бойся. Это живот, в котором Земля соединяется с Небом для рождения живого Солнца…

— Ты сказал: безконечность жизни — тоже мы. Значит, смерти больше нет?

— Да, моя новая живая девочка. Для тех, кто любит, смерти больше нет.

Он обнял её.

Она прижалась сердцем к его сердцу. И щёлкнул первый оборот. Он прижался сердцем к её сердцу.

Сила соединилась с благостью. И щёлкнул второй оборот. Благость соединилась с силой.

Сердцевинка вошла в сердцевину. И щёлкнул третий оборот. Сердцевина вошла в сердцевинку.

После трёх оборотов их общее на двоих сердце сделало первый толчок, включая безконечность импульсов любви, и завело новые часы времени без ограничения времени.

Гора проснулась Вулканом Любви, и Лава Жизни потекла с вершины Горы по всей Вселенной…

Автор: Александра Барвицкая

30 января 2012 — 21 июня 2025,

Москва — Будённовск, Россия

 
Отзывы читателей на книгу "Алиша"